Но вот минул вечер, далеко за полночь. Прасковья всё не возвращается. Дети, все трое, спят. Татьяна места себе не находит. Мишуха проснулся, ворочается, хнычет, спрашивает про маму и папу. Вот-вот разбудит Шурку с Клавой. Успокоила его. И под утро постучалась в квартиру к соседке, попросила её присмотреть за ребятами, а сама со всех ног побежала к больнице. Ёжилась под багряным предрассветным небом.
Прасковья лежала спящая или без сознания на кушетке в приёмном покое. Запах формалина. На стуле рядышком дежурила совсем молоденькая, лет восемнадцати, медсестра. Она повернулась к Татьяне, готовой упасть в обморок:
– Не волнуйтесь, госпожа Усачёва сейчас придёт в себя, доктор дал ей успокоительного. Скажите, она беременная?
– А что с её мужем? – перебила девушку Татьяна.
– Он умер.
Татьяна, вскрикнув, опустилась на колени у кушетки. Сестричка бросилась к ней:
– Ой, простите, сударыня, я сразу не сказала про смерть господина, думала, что вы уже знаете. Госпожа оставалась с больным до ночи, я ему лекарства принесла ровно в двенадцать, включила лампу, он открыл глаза, стал смотреть на неё, – кивает сторону Прасковьи, – она на краю кровати сидела, минуту или больше смотрел, мне кажется, узнал жену. И закрыл глаза. Я сразу врача позвала. Пытались что-то сделать. Ей плохо стало. Затошнило. Сознание потеряла. Она беременная?
– Да, на шестом месяце…
– Доктор так и понял…
На рассвете Татьяна повела плачущую сестру домой.
Над мостом через Модяговку небо разрывали сотни ласточек.
Шура и Миша, сироты
Щебет, свист. Похоронные песни. Разорванное небо.
Да, апрельской ночью 1926 года Павел Никитич Усачёв, тридцати лет от роду, приказал долго жить.
Приказал всем нам, своим родным, своим потомкам.
А через три месяца, в июле, родился мальчик, про которого Павел с Прасковьей заранее договаривались, что если в семье появится мальчишка, то звать-величать его станут Вовой.
Сирот стало четверо.
После экскурсий по улице Конной мой гид и переводчик Юра поймал проходящее такси и повёз меня, следуя своей программе. Туда, куда он всех возит.
– Юра, что это такое красивое? – показываю я через стекло.
– Это София, – отзывается с переднего сиденья Юра и тут же уточняет: – Софийский собор. Сейчас там музей, и мы с тобой туда завтра сходим.
Потом достаёт звякнувший телефон, открывает электронную почту и поворачивается ко мне:
– Похоже, Дима, что в Мукден ты не поедешь. Ту фотографию с твоим отцом, где он на фоне колонны, я переслал своему другу, ты мне говорил, что тоже хочешь там сфотографироваться. У тебя не получится. Это был ваш русский красивый памятник, но его снесли в культурную революцию. И сейчас там Мао Цзэдун. Огромный, до небес. Хочешь на него полюбоваться?
– Нет.
Морозно, минус двадцать, но солнечно. Выходим из такси. Я пока абсолютно не ориентируюсь в пространстве, хотя видел карты старых районов Харбина в интернете, сохранил их в смартфоне. Или вот в книге Евгения Анташкевича «Харбин» есть сложенная вчетверо карта города с теми проспектами и улицами, которые сто лет назад носили имена русских писателей и учёных.
– Кстати, Дима, вот улица Гоголя, – радостно сообщает Юра.
Я читаю латиницу под иероглифами – Guogeli.
Транскрипцией почти как «гугл».
– Это и вправду улица Гоголя, ты не шутишь?
И Юра рассказывает, что после массового выезда русских в пятьдесят четвёртом и пятьдесят пятом годах всем городским улицам поменяли названия. При Мао Цзэдуне и улицу Гоголя переименовали в Трудящихся, но после культурной революции ей единственной в городе вернули старое имя – Гоголя. При этом, увы, Юра утверждает, что даже среди его университетских однокурсников, образованных людей, почти никто не знает, что Гоголь – это русский писатель, а чего уж говорить об обыкновенных китайцах.
Так вот, на углу как раз Гоголя и ещё какой-то улицы с нерусским названием – одно из самых главных сегодняшних открытий.
Юра сообщает мне:
– А сейчас мы зайдём в универмаг Чурина.
Он говорит «Чулина», но я научился менять его «л» на «р».
Поменял букву и замер. «Чурин»? Стоп! Пару часов назад, ранним утром, ещё в гостинице, я просматривал на планшете анкеты БРЭМа, чтобы назвать своему гиду и переводчику желаемые для поиска харбинские местечки. И в анкете тёти Милы сотый раз увидел, в каком она магазине работала. Мне ещё и мой двоюродный брат Виктор Усачёв (сын Александра) из Омска привозил, а я скопировал – выписку из китайской «трудовой книжки» тёти Милы. Как она работала в магазине Чурина, как росла по служебной лестнице.
И это – именно магазин Чурина, тот самый?
