Обозленный долгим сопротивлением, видя перед собой страну с малопонятным ему жизненным укладом, поначалу Хубилай вынашивал очень недобрые намерения относительно населения Южного (а может быть, и всего) Китая. Была мысль превратить его территорию в огромное пастбище для скота, а от жителей избавиться самым привычным для завоевателей образом. Истребив если и не всех, то, по крайней мере, носителей пяти самых распространенных в Китае фамилий (а таких насчитывались многие миллионы – всего известно около двухсот китайских фамилий).
Такой поворот событий был вполне вероятен: китайцы, со всей их изощренной культурой, сильно раздражали и Чингис-хана, и его преемников, а за менее упорное сопротивление, чем оказали они, поплатились многие народы – как на Востоке, так и на Западе. Лишь благодаря уверениям своих советников (в том числе китайцев), что от этого народа и от этой земли можно получать немалый доход и от таких, какие они есть – надо только с умом распорядиться завоеванным достоянием, практичный монгол Хубилай сменил гнев на относительную милость. Назвался Сыном Неба, и в конце концов в полной мере почувствовал себя основателем династии, получившей китайское наименование Юань (применительно к данному случаю, соответствующий иероглиф можно приблизительно истолковать как «начало всех вещей»). Ему пришлось еще добиваться от других потомков Чингис-хана согласия на то, чтобы название Юань получила вся монгольская империя. Правда, она была уже не та, что недавно: от нее отложилось немало значительных улусов, в том числе хорошо нам знакомая Золотая Орда. Их ханы лишь номинально признавали главенство Каракорума. Когда же на рубеже XIII–XIV вв. западные улусы приняли ислам, они перестали признавать и символическое главенство восточного «старшего брата» – он превратился для них в нечестивого идолопоклонника. Да и по языку они стали тюркоговорящими.
Столицей Поднебесной Хубилай еще в 1268 г. (до окончания завоевания Юга) сделал Пекин и часто совершал переезды оттуда в Каракорум или в свою летнюю столицу Шанту, тоже расположенную в монгольской степи, но не очень далеко от Пекина – в трехстах километрах на север. Однако и пекинские дворцовые парки были засеяны родной степной травой. А еще в них стояли юрты, в которых любили отдыхать Великий хан и его сыновья и в которых рожали их жены.
Человеком великий хан и император был из себя видным, а по натуре недобрым. Иногда он с явным удовольствием созерцал, как полосуют плетьми провинившегося придворного. Но ума был немалого, а чувствами умел владеть. Ко всем религиям относился терпимо (как и его предшественники – монгольские владыки), но лично, для души наибольшее предпочтение отдавал буддийской секте сакья («красношапочники»), сложившейся в Тибете.
Некоторое время Хубилай проявлял интерес и к даосизму, по его инициативе и в его присутствии состоялась дискуссия между буддийскими и даосскими учеными. Но один пренеприятный инцидент изменил его мнение. Однажды был подожжен даосский храм. В преступлении обвинили буддийского монаха, но расследование неопровержимо установило, что это была провокация и дело рук даосских священнослужителей. Виновных постигла суровая кара: двое были казнены, третьему отрезали нос и уши. После этого отношение властей к даосам стало подозрительным и придирчивым, а буддизм снискал еще большее покровительство Великого хана.
У Хубилая было четыре жены, но всю жизнь он любил одну – Чаби. От жен у него было семь сыновей. Еще при нем денно и нощно находилась бригада из шести наложниц: девушки дежурили по трое суток, а потом сдавали вахту следующей шестерке. Совместными усилиями они одарили повелителя еще двадцатью пятью сыновьями.
Даже став Сыном Неба, к китайцам Хубилай все равно относился со строгостью и никогда не забывал о факте их завоевания. Так, накладывая запрет на азартные игры, он исходил из следующих соображений: поскольку население страны было побеждено силой оружия, то все его имущество – собственность победителя, то есть его, Великого хана Хубилая. А он свое кровное проигрывать никому не позволит. Впрочем, следует отметить, что введенное им со временем уложение о наказаниях было значительно мягче сунского, в нем меньше стало поводов для смертной казни.
