Он почувствовал тесноту в груди, будто давило чем-то тяжелым, плющило ребра. «Надо ответить, сказать…»
Но изо рта сочились пустые слова:
– Мы, советские люди, все как один… за мир… это вы… фашисты, агрессоры… – лопались на губах красными пузырями.
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – Вернер смеялся, то откидываясь в кресле, то сгибаясь пополам.
«Что это с ним, судороги?» – он испугался, что Вернер сейчас сомлеет.
Но тот вдруг икнул, будто подавился последним смешком.
Громкий неприятный звук разорвал морок. Он вздрогнул и пришел в себя. «Вот дьявол! Здорово у него получается…»
– А ты гришь, не поверят, – Вернер, принявший нормальный человеческий облик, хмыкнул. – А? Классно я тебя развел? Ладно, не бзди! Кому она на хрен нужна – война? Мир, дружба, движуха!
Совместные проекты, то-се… Наши-то лопатой гребут! – Вертер оскалился. – А ваши? Зубами небось клацают, локти грызут, што сами типа не оккупанты.
Этот неожиданный зигзаг (напомнивший таинственный сговор Нагого со Шварцем) грозил увести разговор в другую, опасную, сторону. На всякий случай он решил не отвечать, черт с ним, пусть болтает. Но Вернер и сам сник.
– Первый канал – круто. И по деньгам, и ваще.
– Ага, – он поддакнул. – Черный пасс получишь?
– Да чо – пасс! Пасс само собой. Карьера. Вплоть до Рейхстага.
– А не врет?
– Кто?
– Ну этот, с кем ты… Агент. Из Абвера.
– Можа и из гестапо, – Вернер задумался. – Я ксиву не спрашивал.
– Так тебя… вызывали? – он ощутил слабость в ногах, особую, незабываемую, как тогда, в гулком вестибюле, когда шел к Геннадию Лукичу на первую встречу.
– Катькин скверик знашь? Короче, подсел один. Обещал помочь.
Он думал: «Скверик? Зачем? Есть же квартиры» – грязная лестница, дверь, обитая черным дерматином, чтобы дверь открылась, надо дать три звонка – два коротких и один длинный. Тот, с кем он встречался время от времени, представился Иван Петровичем, один раз случайно перепутал, назвал Петром Иванычем, но тот не поправил…
Плоское лицо куратора всплыло и исчезло.
Вместо него в просвете входной двери стоял Ганс. Коротко и энергично шаркал, стирая с подошв уличную грязь.
Он вскочил и направился к двери, чувствуя такую щемящую радость, будто не просто связной – тонкая ниточка, соединяющая с Родиной, а самый близкий родственник, которого он было потерял, но вновь обрел.
Ганс счищал с рукавов снег. Остатки снежного крошева забились в черные складки.
– А говорил, каждый день приходишь, – он-то думал, начнет оправдываться, ссылаться на срочные дела.
Но Ганс, зайдя за ближний стеллаж, буркнул:
– Занят был. – И отвернулся. Он заметил ссадину на левой скуле.
– Ах, за-анят, – протянул обиженно. – А я, между прочим, тоже не скучал. С парнем тут с одним познакомился, – в надежде, что Ганс заинтересуется, спросит.
Но Ганс его не слушал, косился на дверь.
На колючем придверном коврике топтался бритоголовый в кожаной коричневой куртке. Оглядев книжные полки, нацик попятился. Видно, сообразил, что забрел не туда.
– Прикинь, на телевидение пригласили.
– Кого?! – Ганс глянул с ужасом.
– Его, – он указал на спинку кресла, скрывавшую Вернера.
– Тьфу! – Ганс плюнул. – А я… Всё, думаю. Приплыли.
На подлокотнике темной расслабленной тенью лежала согнутая в локте рука.
– Пошли, познакомлю, – он направился в угол.
Но там, где только что сидел Вернер, зияло пустое кресло. «Вот гусь. Даже не попрощался. Придет, никуда не денется…»
Однако Вернер так и не появился. В тот день, если не считать еще одного случая, впрочем, весьма сомнительного, они виделись в последний раз.
Ганс сел и вытянул ноги, всем своим видом показывая, будто и вправду забегался, устал.
«Ишь как отделали», – он смотрел на ссадину: судя по красному ободку и припухлости, совсем свежая.
– Что, вмазали тебе? – спросил, чтобы сбить с Ганса спесь.
Но Ганс молчал.
Если драка неизбежна, бей первым. Этому правилу барачной жизни их, малолеток, учил Пашка-комиссар. Он вспомнил Пашкину злую усмешку, усмехнется и – хрясь!
– На митингах, небось, подрабатываешь? – спросил с усмешкой.
– Што? – Ганс растерялся.
– Ну, сколько тебе заплатили? Колись, – и, не давая противнику опомниться, рассказал про девицу с пустой синей корочкой.
– Вранье это, – Ганс скривился, будто судорогой свело рот.
– А Вернер говорит, правда, – он оглядел пустое кресло и понял свою задачу: сличить показания. Провести очную ставку.
Подследственный рассказывал путано. Какое-то движение. Ганс сказал: «Синяя тряпка. Ихние лозунги на черном, наши – на синем». Тайный девиз, по которому сторонники движения узнавали друг друга, –
– Дней? – он переспросил недоверчиво. Но, как выяснилось, дело не в днях. Во-первых, в камере били, а главное, выгоняли. Если студент – из института. Кто работает – с работы. Потом в приличное место не устроиться, только на завод. Или уборщиком. Пять лет назад, когда движение синетряпочников пошло на спад, власти организовали свое, подконтрольное. За деньги.
