По спине побежали токи – будто его, со всеми надеждами и сомнениями, подключили к источнику электропитания. То, что вестником выступил не кто-нибудь, а именно Нагой, означало: непонятные, но, безусловно, благотворные перемены одобрены сверху. От себя, без одобрения начальства, этот фат не сказал бы и «здрасьте».
– Время, но не то, к которому мы привыкли: часы, минуты, секунды. Великое время истории, – голос докладчика креп, точно беркут, расправляющий затекшие крылья, – когда народ сосредотачивается, сводит малые силы каждого отдельного человека в великий всепобеждающий кулак, чтобы в одну решающую минуту развернуть поезд истории в другую сторону…
Тут у него засвербило в переносице. Он потер, но эта энергичная мера не помогла – наружу, из самых глубин лобных пазух рвался неудержимый чих. Торопясь упредить и обезвредить, он полез в карман за платком и, зажав крылья носа – слава богу, вовремя! – пустил короткий бессильный залп, будто пальнул холостым.
Похоже, профессор Шварц согласился с доводами своего советского коллеги. Его золотые очки поблескивали довольно:
– Позвольте от вашего имени поблагодарить профессора Нагого за его, не побоюсь этого слова, сенсационный доклад. Полагаю, он будет иметь далеко идущие последствия. Как для СССР, так и для России, – профессор Шварц свел ладони в первом, почти неслышном хлопке. Аудитория откликнулась рваными аплодисментами – то в одном углу, то в другом, но уже через мгновение они перешли в сплошную овацию.
Дождавшись, пока фонтан энтузиазма иссякнет, модератор закрыл утреннее заседание:
– Перерыв, короче. Пора жрать.
Грубая нем-русская фраза несколько сбила впечатление, словно бросила тень на будущие перемены к лучшему. Он смотрел, как советская делегация, поднявшись одновременно, по-солдатски, двинулась к выходу. Наши держались спаянной группой. «Не ленинградцы, скорей всего, москвичи. В Москве всё узнают раньше…»
– Простите… Ферцайн зи! Извини, типа… – умножая извинения на всех заявленных на конференции языках, он пробирался поближе: послушать, о чем они меж собой говорят.
– Кофе плеснут, ага, с печенькой – и на том данке шён, – высокий седоватый человек обращался к другому дубоватому пиджаку.
– Не хавать приехали! – тот, помоложе и светловолосый, пропустил старшего коллегу вперед, вежливо придержав дверь. – Вечером в кабак. Там и оттянемся.
– Нагой – а? Шикарно им вставил! Меня и то проштырило… – третий походил на доцента провинциального вуза.
Оценив их непринужденно-беглый нем-русский, он понял свою ошибку: «Не наши. Местные», – и в тот же миг услышал знакомый стук каблучков.
– Прошу дорогих ленинградских гостей последовать за мной. В соседнем зале вам будет предложено кофе, а также чай, пироги с капустой и с мясом…
«Все-таки ленинградцы! Здорово шпрехают!» – свободное владение нем-русским, которое, не скрываясь, демонстрировали его соотечественники, показалось еще одним весомым камешком в копилку грядущих благотворных перемен.
Пристроившись в хвост советской делегации, он дошел до кофейного зала. И тут только спохватился: «Вот голова садовая!» – Папка с материалами конференции осталась на подоконнике: материалы-то – бог с ними, ужасно жалко папку, в СССР таких не делают. Надо забрать.
В пустой аудитории разговаривали: два голоса – тихие, мужские – доносились из дальнего угла.
– В префектуру? Без лимона? Забудь.
– Паскудин говорит, косаря хватит.
– Ну ты, мля, сравнил! Где ты, а где он! Его контора передвигает.
– Ваша?
– Ваша, наша… Хер теперь разберешь. Вместе работают. Кого захотят, нагнут палюбому…
«Надо же, и половины слов не понимаю, вот тебе и языковые курсы!» – сделав шаг в направлении ниши, он распознал голоса.
– Телек ваш послушал, – профессор Нагой понизил голос. – Как бы всё не ляпнулось…
– А ты слушай больше! – профессор Шварц усмехнулся. – Кругом враги и прочая хренотень. У вас, што ли, не так?
– Ваши покруче, нашим и не снилось.
– Не снилось – приснится. На, короче. Держи, – профессор Шварц зашуршал бумажками.
– А Лемман – тоже из этих? – Нагой спросил деловито.
– Не. Они – федералы. А Лемман саратовский. Закопают и дерьмо вынесут…
«Закопают – куда? Чье дерьмо? – вдруг, ни с того ни с сего, побежало под рубашкой – вниз, по спине, каплей липкого пота. Явилась безумная мысль: – Бежать…» Он замер – с ногой, оторванной от пола, изо всех сил напрягая спину, лишь бы не пошатнуться.
Обретя едва не потерянное равновесие, выскользнул за дверь, чуть не столкнувшись с Гансом.
– Ищу тебя, ищу! А ты вона где. Шевелись, пироги сожрут.
– Пироги?.. – он прислушивался напряженными позвонками. Казалось, страшные голоса приближаются – вот они уже близко: «Черт с ней, с папкой! Пропади она пропадом…»
Как Ганс и опасался, успели к шапочному разбору: остались корки от пирогов да пустые хлебные ломтики.
– Вдарим по кухуёчку, и айда! Арбайтать, арбайтать, – Ганс разъял два бумажных стаканчика и потянулся к высокому темному сосуду с носиком и пластмассовой ручкой.
«Термос. У нас тоже есть. Китайские, с георгинами. – Он машинально сжевал парочку пресных печеньиц. – Нет, все-таки жалко…»
