Хотя потом Грахову стало ясно, что никаким электронно-вычислительным машинам, пусть даже соберут их со всего света в одно место, не понять ни сегодня, ни в будущем того, что с ними было, никаким самым совершенным кардиографам не вычертить кривые тогдашнего их состояния, никакому кино, цветному, голографическому или еще какому там, не под силу запечатлеть хотя бы приблизительно верно, как они тогда выглядели внешне, потому что все эти умные и нужные машины, даже само знание, породившее их, обречено по отношению к жизни лишь на прикладное значение, а тут была сама суть жизни или одно из самых близких приближений к сути, что, конечно же, главное — в людях, точнее в друг друге, что в этом «в друг друге» только и начинается все человеческое, самое сложное во всей Вселенной. Грахов старался удержать в уме и душе каждый миг той ночи, каждую мысль, каждое ощущение и каждый всплеск чувства, но забывал все же, обнаруживая всякий раз, что в нем от той ночи остается все меньше и меньше — память представлялась ему порой куском шагреневой кожи, которую уменьшали не житейские удовольствия и его пороки, а неумолимо уничтожало время. Ему так хотелось ничего не терять, что однажды, сидя в ожидании самолета в другом аэропорту, достал блокнот и рискнул на бумаге восстановить то, как они шли по дороге от уфимского аэропорта. Рискнул и поразился, как невообразимо трудно передать все, что одновременно думают и чувствуют хотя бы двое, и еще поразился собственному бессилию перед самим собой, перед своей человеческой природой. Вот как попытался Грахов воспроизвести кусок той ночи, располагая записи тремя столбцами, чтобы содержание хотя бы как-то зависело от времени происходивших событий:
Они не особенно нуждались в словах, может, у них полностью совпадали какие-то биологические волны и частоты, может, они были те самые две половинки, которые ищут друг друга и так редко находят? Она вдохновляла, невероятно возвышала его духовно, и он, личность, по собственным оценкам довольно посредственная, без особых запросов и целей, почувствовал себя властелином этой ночи. Всего час или минуту, но он не знал пределов своему разуму и чувствам, могуществу и силе духа. Если бы она попросила в эту минуту решить сложнейшую задачу, он решил бы ее, захотела бы прекрасные стихи — написал бы. «И ты не знаешь, что такое любовь? Ты должна это знать. Он тебя сделал бесчувственной, я верну тебе все краски, все, что принадлежит тебе!» — клокотало в нем…
— Неужели все это было со мной? Я только сегодня поняла, что такое быть женщиной, — прошептала она, и они, лежа под стогом дурманяще сладкой люцерны, всего в какой-нибудь сотне метров от взлетной полосы, увидели щедрую россыпь мигающих звезд и услышали жуткий рев взлетающего с включенными прожекторами самолета.
В шесть утра они вошли в свой самолет, забились в угол полупустого салона. Она все время пытливо смотрела ему в глаза, хотела получше запомнить или же старалась проникнуть в самые тайники души, и Грахов любовался красотою ее лица. Перед Быковом снизились, вошли в густую темень — потяжелели мокрые крылья, задрожали, хлобыстая концами в сумеречных недрах, тучи. В самолете стало неуютно, она заволновалась, влажно заблестели глаза — поняла, что это посадка, конец пути, разлука.
Она ехала в гости к тетке в Марьину рощу, но в такси просила помочь ей устроиться в гостиницу. «Разве тебе трудно это сделать? На сутки. Могу же я быть счастливой хотя бы еще немножко? Неужели не имею права? Ведь каждый человек должен быть счастливым. Каждый! И я тоже… Пусть будет у нас еще хотя бы один день», — умоляла она Грахова и, наклонясь вперед, говорила шоферу:
— Везите в гостиницу! Любую…
Затем она успокаивалась, вспоминала, что ему срочно нужно в редакцию, там ждут материал, а ее — родственники в Марьиной роще со вчерашнего дня. «У нас и так все было прекрасно, правда? — спрашивала она. — Может, никогда не будет лучше. Конечно, ты перевернул мне душу, я знаю теперь, кого я могу полюбить. Я полюблю только такого, как ты, а не встречу — буду любить тебя. А ты меня не люби — находи общий язык с Антониной, воспитывай Алешу-маленького. У меня нет на тебя никаких прав, любовь — это не право, не знаю, как сказать, но только это не право. Может, ты единственный человек, который был предназначен мне, но поздно мы встретились. Поздно. И все равно я уважать себя не стану, если ты ради меня оставишь сына, да и тебя разлюблю, если ты поступишь так. Значит, Алеша, выход у нас один — расстаться. Ах, зачем мы едем в гостиницу, ведь у нас все было так великолепно…»
— Пожалуйста, в Марьину рощу!
Она несколько раз меняла маршрут водителю, пока они наконец не добрались до Марьиной рощи. За мостом через железную дорогу она попросила остановиться, водитель достал из багажника чемодан. Она продолжала сидеть в машине, откладывая секунду за секундой разлуку, однако так не могло продолжаться бесконечно. Она поцеловала его, провела ладонью по волосам, усмехнулась невесело и сказала:
— Будь счастлив…
— И ты будь…
