— Я же тебе говорил, — напомнил Пейсистрат. — Я ещё собирался добавить её к монетам.
— Это — она?
— Да.
— Та самая брюнетка?
— Она самая.
Рабыня выпрямила спину, подняла голову и отвела взгляд, натянув на лицо маску раздражения, отсутствия, незаинтересованности, холодности, презрения и даже скуки.
Она не была настроена доставлять удовольствие рабовладельцам.
Насколько же наивной она была!
Неужели она не понимала, что не смогла бы не доставить им удовольствие? Каким бы образом она, в своём безжалостном, беспомощном подчинении их желанию, не доставила бы им удовольствия? Как смогла бы она не доставить им удовольствие, если бы они проявили терпение, и она была бы неизбежно превращена в извивающийся, умоляющий инструмент наслаждения, уязвимый и безнадежно зависящий от прикосновения мужчины?
— Берегись, рабыня, — предупредил Пейсистрат.
— Да, Господин, — испуганно пролепетала она.
— Мне она не нужна, — отмахнулся Кэбот.
У рабыни от такого заявления перехватило дыхание. Она немного отползла назад и ошеломлённо уставилась не него, похоже, не веря своим ушам.
Неужели мужчина мог не хотеть её? Она отползла ещё немного. Натянутое на её лицо выражение скуки, незаинтересованности и всего такого, теперь куда-то испарилось. Оно сменилось смущением, испугом и недоверием. Как это могло быть? Она не ослышалась? Она, которая, вполне возможно, считала себя самой красивой женщиной, которую она когда-либо видела, она, которая сознавала себя мучительно желанной, которая наслаждалась, обманывая мужчин, отвергая и мучая их, теперь стояла на коленях перед мужчиной, совершенно уязвимая, теперь рабыня во власти рабовладельцев, со шнурками монет на горле, а он не закричал от удовольствия от перспективы её использования, грубо не схватил её за волосы, чтобы немедленно не тащить внутрь одного из маленьких, закрытых шторками, освещенных масляной лампой альковов.
С ней что-то не порядке? Неужели она не была привлекательна? Разве она была не такой, что могла сделать любого мужчину своей игрушкой? Или это теперь она стала игрушкой, с которой мужчины могли бы хотеть играть или не играть?
Похоже, она не могла осмыслить происходящего. На мгновение её охватило раздражение, которое тут же сменилось испугом, ужасным испугом.
Теперь она стала рабыней. Беспомощной рабыней! Что если на неё никто не заявит прав? Что будет с нею сделано в этом случае? К тому же она теперь знала, что в этом месте её красота не была чем-то необычным. Здесь, она была всего лишь рабыней, одной среди многих.
Рабыни, знаете ли, выбраны за их красоту. Ошейники, что красуются на их шеях далеко не так легко заслужить.
Кроме того, здесь она оказалась перед мужчинами, причём такими мужчинами, которых на Земле она встречала только в своих мечтах, мужчинами волевыми и сильными, мужчинами, перед которыми такие как, она могли быть всего лишь рабынями.
Но почему он не хотел её?
Она хотела, чтобы на неё заявили права.
На неё должны заявить права!
Она должна была чьей-то!
И она знала, что в случае необходимости она будет просить о том, чтобы на неё заявили права!
Несмотря на её отговорки, принесённые с Земли, цепляться за которые к настоящему времени, знаете ли, стало бесполезно и даже небезопасно, она теперь была очень отличающейся от той, кем она была прежде.
Даже, несмотря на девственность, в её животе уже начали ощущаться странные шевеления. Излияния страсти, готовности, желания доставлять удовольствие, в этом столь неестественном, и одновременно столь естественном месте, начали сокрушать её намеками подчинения и экстаза.
Здесь, в этом месте, её притворство, её отговорки, бравада, показное безразличие и прочая чушь, внезапно показались бессмысленными и абсурдными даже ей самой.
А что будет, если рабовладельцы не захотят принимать их?
Здесь она была не такой, какой она была на Земле.
Эти мужчины, скорее всего, не станут проявлять к ней терпение.
Здесь, среди настоящих мужчин она нашла себя женщиной и рабыней.
И она знала, что такие мужчины ожидают от рабыни многого.
И она должна стремиться, отчаянно и рьяно, чтобы они остались ею довольны!
Каким парадоксальным ей все это казалось. Здесь, где её тело в любой момент могло оказаться в цепях, она обнаружила свои потребности, столь долго отрицаемые, отчаянно и даже жутко подавляемые, раскованными. Здесь им позволили появиться и свободно выбежать на дневной свет природы. Здесь она могла быть радостным, бесстыдным животным, которым она, как рабыня, по сути, и была.
Фактически, эти потребности должны были появиться. И их можно было заставить развиваться дальше. Этого хотели мужчины. Они хотели, чтобы она превратилась в беспомощную жертву своих потребностей, настолько, что стала бы полностью зависимой от их властного милосердия.
А что насчёт этих новых желаний, этих поразительных последствий освобождения её самого глубинного «Я»?
Это такие желания! Острые, настойчивые, непреодолимые, подавляющие! Как похожи они были на пытку и экстаз одновременно!
