К счастью, нашлось. Выпил с отвращением и надеждой. Слава Богу, помогло. Тогда огляделся. Ничто не напоминало о пребывании другого человека. Но след все-таки обнаружился — бумажная салфетка на журнальном столике. Губной помадой было написано: «Меня зовут Марина, а не Вера».
Упоминание о Вере разозлило. Он смял салфетку и выбросил в форточку.
Потом месяца через два встретил новогоднего сокурсника, спросил между делом:
— А как там Марина?
— Марина? — удивился тот. — Да я, старик, ее не знаю. Кажется, она из Курска на праздник к подруге приезжала.
Опять было стыдно, но Марина свое дело сделала, отделила от Веры.
После Нового года Пашков погрузился в литературные занятия, все еще сулившие надежды, и работал с увлечением. В поисках дополнительных материалов пришлось зайти в музей. Увидеть там Веру он не предполагал, считал, что она все еще дома, в отпуске. Но оказалось, что время движется быстрее, чем он ощущал, и они встретились. Во вполне официальной обстановке, а она даже при исполнении, с указкой в руке, только что проводив очередную экскурсию.
Хотя Александр Дмитриевич был давно не юноша, он не изжил окончательно некоторые предрассудки молодых лет. В частности, считал, что близость если и не связывает людей навечно, подобно церковному венцу, однако и не проходит бесследно, и потому не смог не удивиться ровному, обычному «вы», с которым Вера к нему обратилась, встречи вовсе не избегая. Даже о ребенке охотно, и зная меру, сказала несколько слов. А главное — указку держала совсем свободно, ни одним непроизвольным движением не выражая смущения. Указка, как стрелка барометра, показывала на спокойное ровное состояние духа, будто между ними ничего и не было.
Так она определила их новые отношения, ставшие снова простыми, но обоим все-таки нужными, ибо они не прервались, как он было решил в сумятице, а, напротив, вошли в разумно признанные границы, и Саша помнил ее праздники, приходил без вызова, пил чай и уходил в положенное время, прикасаясь на прощание к ее щеке.
И вдруг…
«Саша, вы не сможете зайти ко мне вечером?»
За много лет раздался такой звонок, и, положив трубку, Пашков уже не сомневался, что звонок тревожный.
День он провел, ожидая неприятного, но Вера встретила его почти как обычно.
— Хотите чаю?
— Потом. Сначала, что стряслось?
— Кое-что. Не знаю, как начать…
— Начни с конца.
— Хорошо, — согласилась она серьезно. — Монету, которую вы мне подарили, придется передать в фонды.
«Господи! Испортила песню».
— Вера! Ну что у тебя за повышенная совестливость!
Она жестом отвела его упрек.
— Нет-нет. Тут другое. Сегодня в музей пришел молодой человек лет тридцати, отрекомендовался нумизматом, историком-любителем, которого интересуют античные монеты, бывшие в обращении в Северном Причерноморье…
— Ну и послала бы его в… Причерноморье.
— Вы недослушали. Он сказал, что на днях в музей передал античную монету Александр Дмитриевич Пашков, и эта монета его очень интересует, он хотел бы взглянуть на нее.
— Бедная Вера! — только и мог произнести Пашков.
— Нет, мне повезло. Монета была у меня в сумочке, я собиралась к мастеру подобрать цепочку.
— В самом деле повезло, — пробормотал Саша и подумал: «Только не мне», лихорадочно соображая, кто и как мог узнать о монете. От кого? Фрося? Доктор? Может быть, мать?..
— Пришлось попросить его подождать. Я вышла, вернулась и показала монету.
— И все?
— Нет. У него был фотоаппарат, и он попросил сфотографировать монету. Я не могла отказать, он бы обратился к директору.
— Я понимаю, Вера. Сдай… Попробуй оформить поступление задним числом. Досадно. А как зовут этом нумизмата?
— Валера.
— И все?
— Простите, Саша. Я растерялась и не записала фамилию.
— Понятно. Не огорчайся, Вера. Подарок за мной. И плевать на этого фаната.
— Он мне не понравился.
— Мне тоже. Но я свалял большого дурака. Старуха-то просила продать монету в музей. Вот и похвастала, наверно, что обогатила ваше заведение. Так меня и разоблачили. Поделом вору и мука. Только не осуждай меня за это невинное вранье.
— Я сама виновата, Саша. Я не должна была принимать такой подарок.
— Не будем каяться. Ведь справедливость восторжествовала.
— Не совсем. Это не рядовая монета, Саша, и я уверена, Валера искал ее не случайно.
— Ты не знаешь коллекционеров.
— Зато я знаю другое: эта монета из «клада басилевса».
Вера произнесла название клада и посмотрела на Пашкова, ожидая его реакции.
«Клад басилевса»? Это еще что такое? Неужели тот самый, знаменитый, что украшал музей до войны?»
Пашков вспомнил: клад исчез за год до его рождения, во время оккупации его вывезли немцы, один из уникальных кладов, находка конца прошлого века.
— Эта монета из «клада басилевса», — повторила Вера настойчиво.
— Я вспомнил. Разве немцы его вернули?
— Нет, конечно.
— Тогда монета не из клада.
— Из клада, Саша. Посмотрите лучше сами.
Вера взяла со стола и протянула ему «Археологический вестник» за 1884 год.
— Вот… Я принесла из музея, чтобы показать. Здесь воспроизведены все предметы из клада. Смотрите!
