— Ваш дом? — спросил Мазин с интересом.
— Да, из любезности, конечно.
— Где же он находится, ваш дом?
— Шикарное место. Река. Сад. И почти в центре. Фазенда среди небоскребов.
«Но тот дом оставлен по завещанию старушке…»
— Кому же вы обязаны таким владением?
— Мне его бабуля подарила.
Мазин подумал и решился:
— Кажется, вы взяли плохого сторожа.
— Что вы!
«Замолчи!» — хотелось крикнуть Саше, но он все еще не мог собраться с силами.
Мазин тем временем вынул другую фотографию, пострашнее той, что показал Пашкову, и без околичностей протянул ее Дарье.
— Узнаете?
Может быть, потому, что лиловый цвет бледнит, лицо Дарьи особенно обесцветилось.
— Это… такое страшное… — пробормотала она. — Это… что?
— Человек, как видите.
— Не может быть!
Мазин понял, что Дарья не знает погибшего. Он взял из рук Пашкова первое фото.
— А место это вам знакомо?
И хотя предыдущий снимок заметно напугал Дарью, на новый она взглянула скорее с любопытством, чем со страхом. Посмотрела на фото, потом на Пашкова вопросительно, что ответить? Александр Дмитриевич кивнул слабо.
— Да, это у нас во дворе.
— Но человек незнаком?
Дарья уже оправилась от встряски.
— Первый раз вижу.
Мазин перевел взгляд на Пашкова, взгляд скорее подбадривающий, чем вопросительный, будто он ждал лишь подтверждения Дарьиных слов. И тот подтвердил:
— Не знаю.
Думал он в этот момент не о себе и даже не о Федоре.
«Вера! Как же она? Увидит, узнает, девочка узнает. Теперь вы можете сказать: «Мой покойный брат»? Нет, только не так. Но у него могли быть документы. Ну и что? Зачем он приехал, знаю-то я один. И если я не скажу, никто не узнает. И его похоронят, может быть, в Москву даже отправят… Но о ней не узнают, и она не узнает. Хоть от этого ее уберегу».
— Почему вы показываете нам эти снимки?
— Даша ведь сказала: ваш двор.
— Кто он?
Вопрос сорвался против воли, Саша не смог удержаться, но гон, которым он спросил, давал возможность отступить, изобразить недоумение: «Неужели? На такой фотографии разве можно узнать? Я потрясен…» Впрочем, вряд ли он сумел бы сыграть такое.
Мазин пожал плечами.
— Судя по виду, бродяга. Никаких документов. Я так и думал, что для вас это человек случайный.
Пашков повторил окрепшим голосом:
— Я не знаю этого человека.
Мазин забрал фотографии, а Александр Дмитриевич машинально переложил пачку свежих газет, которую положил на журнальный столик, вниз, на полку вместе с прочитанными.
— Что же все-таки произошло? — спросила Дарья, на этот раз без всякой игривости.
Мазин пояснил коротко.
— Значит, я вам больше не нужна?
— Нет, простите за беспокойство.
— Я пойду. Ладно, Александр Дмитриевич?
Ушла она, очень вежливо попрощавшись.
Мазин проводил Дарью взглядом и вздохнул облегченно. Можно было наконец заговорить о главном, зачем он пришел. А Пашков думал, что вопрос исчерпан, и хотелось ему поскорее остаться одному и выпить полстакана водки, чтобы успокоиться, помянуть Федора и забыть поскорее страшный снимок, на котором вместо страдающего лица и замученных мыслью глаз кровавое мертвое месиво.
— Как мне жалко этого человека! — вырвалось у него.
— Вы впечатлительны.
— Что тут удивительного! Я трупы не так часто вижу, как вы.
— Верно, я привычнее. И к бездомным тоже.
— Какая разница, кто! Мне в каждой смерти колокол слышится хемингуэевский.
— Тот, что по каждому из нас звонит?
— А разве нет? И, простите, меня коробит обывательское высокомерие по отношению к сломленным людям. Не рождается же человек бродягой и алкоголиком. У нас все вверх ногами в жизни. Считают, беды от водки! Глупость какая. Водка от беды! — высказался Александр Дмитриевич раздраженно, видя, что Мазин почему-то не торопится уходить.
— Не будем спорить. Это проблема курицы и яйца. Никто не знает, что появилось раньше, — остановил его Мазин миролюбиво, но не встал, а, напротив, откинулся в кресле.
«Кажется, он не собирается уходить. Что же еще?..»
— Не понимаю. Вы человек занятой. Неужели была необходимость ко мне ехать? Разве вы не могли подослать кого-нибудь или вызвать меня? Или так срочно?
— Вообще-то да. Пришлось поторопиться и даже не мешкать, извините.
— Вы о Дарье? — На секунду Александр Дмитриевич вновь ощутил самодовольство. — Она уже собиралась уходить, нестрашно.
— А вы неплохо устроились… сторожем. Впрочем, это дело не мое.
— Не нужно иронизировать. Вы же видите, что такое жизнь! Вот она, на ваших снимках. Слишком хрупка. Почему же, когда осталось так мало, отказываться от дара?
— Ну, что вы! Я не ханжа. У меня другие заботы. Конечно, такой визит в мои формальные обязанности не входит. Да и не надеялся я, что вы с этим человеком связаны. Но знаете, есть люди, которым ничего не стоит связать вещи несовместимые.
— Зачем?
— Да уж не без цели, разумеется.
— Цель? Какая?
— Навредить, например.
— Мне? За что?
— Вы помните Денисенко?
Фамилия показалась Пашкову незнакомой.
— Нет. Не слышал. Или забыл.
— А он вас помнит.
— Ничего не понимаю. Объясните, пожалуйста.
— С тем и пришел. Хотя… Знаете, когда постоянно имеешь дело с не лучшей частью человечества, развивается подозрительность. Иногда, может быть, и излишняя.
— Вы меня подозреваете?
