— Да знаешь ли ты, как нужна мне здесь? Сколько сил придает одна твоя улыбка? Чашка чая, принятая из твоих рук? Перемена обстановки, слово, сказанное при встрече вечером и утром, когда провожаешь на работу? Ты думаешь, я зайду на эту виллу, если ты в самом деле вдруг исчезнешь? Буду слоняться по рудничному двору или в горах, пока не провалюсь в какую-нибудь ямину.
Меруерт перестала плакать, потрясенная его словами. Теперь она внушала ему, уткнувшись головой в грудь, касаясь ладошкой крутого плеча:
— Не наговаривай на себя, Казыбек. Ты не просто сильный, ты у нас всемогущий, как бог. Ты настоящий мужчина, Казыбек, и тебе не к лицу отчаяние. Остался лишь год, меньше даже. Мы не должны быть с тобой эгоистами, мой муж. Будь же хорошим до конца, не убивай меня отказом… Можешь мне верить: поступок мой одобрят наши старейшины. И сам рассуди: что у нас с тобою на сегодня самое важное в жизни? Дети! А мы так часто забываем о них. Думаешь, легко им без родителей? После удивляемся, откуда они такие черствые, нелюдимые, бездушные… Я почти физически ощущаю, как вздыхают по нас Айманка и Шолпанка. Они ведь девочки, им ласка нужна ежедневно, всегда… По каждому случаю бегут к маме. А в нынешнем году им в школу. И как я, дурочка, забыла об этом! Сейчас, говорят, сильно усложнилась программа для первоклашек. Бабушка часто болеет…
Казыбек не всегда разбирался в женской логике. Но он не меньше жены любил детей. И сейчас весь трагизм в голосе Меруерт передался ему. Он забыл в эти минуты о себе. Нынешние беды Меруерт давили на него свинцовой тяжестью. Сюда приплеталось и отлучение от привычной среды, где женщина чувствовала себя полноценным человеком.
Он замечал: жена на глазах меняется в худшую сторону. Не мог пока нащупать надежный путь, чтобы остановить в ней начавшийся распад. Раньше, когда они жили в Актасе, он старался ничем не огорчать ее, оберегал от излишних переживаний. Когда же на Меруерт накатывала какая-то блажь, благоглупость и в ней все менялось к худшему, он старался не останавливать внимание на этих проявлениях женской психики. Она не любила, когда ее перебивают, дают окорот проявившимся чувствам. После она сама приходила с повинной, посмеивалась над своими слабостями. Но сейчас все ее слова и мольбы никак не напоминали мимолетный вздор. Было что-то другое. И это можно было назвать как угодно, однако уступи он жене сейчас, всю их поездку за рубеж можно было бы расценить как гражданственную незрелость, провал. Да еще в такое время, когда у него наконец пошли дела.
— Все, дорогая!.. Поплакались на судьбу вместе, облегчили душу, и довольно. Мы, конечно, уедем домой, но уедем вместе.
Глаза Меруерт блеснули безумной радостью.
— Когда?
— В день окончания контракта!
Меруерт, опустив плечи, поплелась к своей кровати. В ту ночь они спали раздельно. Казыбек ждал всхлипов и позвякивания пузырька с валокордином о чашечку, в которую наливала себе жена лекарства от бессонницы. Ждал повторения истерики среди ночи. Но женщина, похоже, восприняла и на этот раз доводы супруга. В доме наступила тревожная тишина, исполненная глубокого смысла. Быть может, в эти минуты Меруерт перерождалась в ведьму. Казыбек не мешал ей обрести себя в момент разобщения.
Меруерт умела думать, она была необыкновенно умна и проницательна, когда хотела этого. После бурных объяснений могла утром появиться перед ним свежей и улыбчивой как ни в чем не бывало, принести к столу приготовленный завтрак, поцеловать в висок и пожелать приятного аппетита. Природа наделила ее талантом прощения обид и отходчивости. О, как ценил он свою супругу за умение забыть плохое, выбросить из памяти наносное, случайное! «Разве есть на свете люди без характера? — рассуждал Казыбек. — У каждого из нас свои причуды».
Однако на сей раз Меруерт, видимо, не преодолела слабости. Она, оказывается, и не собиралась отступать. Утром появилась в гостиной с каким-то листком в руке. С непроницаемым выражением лица, неуверенной походкой приблизилась к мужу, сидевшему на диване, сунула ему в руки исписанный листок.
Это было письмо от сына. Казыбек сразу узнал торопливый, по-юношески округлый почерк Назкена. Защемило сердце, с дрожью в руке отец читал, вернее, прочел лишь начало, обращенное к матери:
«Мама!»
«Почему он обращается лишь к матери? — с обидой подумал Казыбек. — Я умер для него, что ли? Может, я и впрямь бессердечен и жесток, а дети это уже поняли?»
