Не будь с ребятами учителя, они здорово бы перепугались, наверное, в страхе удрали бы подальше от Скопанца. Теперь же они только сгрудились вокруг Сергея Петровича, как овечки возле чабана.
— Не бойтесь, не бойтесь! Ничего страшного нет! — успокаивал ребят Сергей Петрович.
Что произошло в действительности, он и сам не знал. Но когда под Скопанцем установилась тишина, по вопрошающим ребячьим лицам учитель понял: нужно как-то объяснить случившееся.
— Предполагаю, ребята, это проделки эхо. Сами знаете, что Скопанец возвращает и усиливает обычный человеческий крик. А сейчас, возможно, треснул от мороза берег.
— Берег? — с опаской покосились школьники на крутой обрыв.
— Да, проникла осенью где-нибудь вода в щель, а теперь замерзла и расколола грунт. А эхо этот звук еще усилило.
— Верно, Сергей Петрович, это от мороза! — подхватил Ванюшка. — От мороза даже в домах бревна трещат. Так другой раз выстрелит, что вздрогнешь…
Все повеселели и стали вспоминать разные проделки мороза.
Каждый вечер ребята были теперь на катке. А по воскресеньям пропадали тут чуть не целый день. Все уже научились держаться на льду, а некоторые бегали так, что Зина оставалась далеко позади. Все-таки больная нога ее подводила.
Как-то, возвращаясь с катка домой, Ванюшка поднимался вслед за Зиной по крутым уступам Скопанца. Вдруг девочка тихонько охнула, согнулась, схватилась руками за коленку.
— Ты что, ушиблась? — спросил Ванюшка.
Зина ничего не ответила. Она лишь глянула на него через плечо. В глазах ее застыла боль.
И тут Ванюшка вспомнил: нога-то у девочки больная! В гору лезть ей, ясно, трудно. Дурак он, идет на обоих здоровых и не догадывается помочь!
Ванюшка забежал вперед Зины, протянул ей руку.
— Здесь шибко круто, держись за меня.
Девочка гордо вскинула голову: разве она беспомощная, сама в гору не подымется? Но, сделав еще шаг, снова тихонько охнула и остановилась. Потом в замешательстве посмотрела на Ванюшку глазами, в которых стояли слезы, и подала ему руку.
Ванюшка проводил ее до самого дома.
Нога у Зины разболелась. В школу она еще кое-как ходила, но на катке не была несколько вечеров подряд. Ребята, конечно, бегали и без нее. Но теперь под Скопанцем реже слышался смех, меньше веселой возни. Ванюшке почему-то и вовсе неинтересно стало выписывать на льду круги и восьмерки.
На третий вечер он опять, не увидев девочки среди школьников, снял коньки, молча перекинул их на бечевке через плечо.
— Ты куда? — спросил его Ленька.
— Домой.
— В такую-то рань?
— А чего тут без толку крутиться? Надоело.
«А дома какой толк торчать?» — хотел спросить Ленька. Однако смекнул, что это будет для него, пожалуй, не худо, если Ванюшка уйдет один. Ведь всегда, как они явятся домой, мать заставляет бросить сена корове, пойло свинье вынести, дров наколоть. Сообразил — и смолчал. Пусть Ванюшка там без него похозяйничает, а он в это время с ребятами поносится!
— Эх, ух! — покрикивая, помчался он прочь от брата.
Ванюшка поднялся крутой тропкой на Скопанец. Здесь, на самом краю обрыва, стоял хилый старичок. Он попыхивал короткой трубкой и часто ежился всем телом.
Это был колхозный шорник Харлампий Биркин, которого все звали просто Харламыч. Подслеповатый, с реденькой бородкой цвета кудели, с крючковатым носом, с лицом, иссеченным глубокими морщинами и сильными прожилками, Харламыч всегда производил на ребят жуткое впечатление. Что-то хищное было в его сухой сгорбленной фигуре, в голове, посаженной на тонкую шею, но сидящей не прямо, как у всех, а наклонно вперед, отчего казалось, что голова у него выросла из груди.
— Балуетесь? — спросил старик Ванюшку.
— Нет, зачем? Каток у нас там.
— Я и говорю, балуетесь, играете… Что ж, играйте… Только вот не боязно, когда Скопанец лютует?
— Как это лютует? — не сразу понял Ванюшка.
— Не слыхали разве? — усмехнулся старик. — Оно, может, теперь и Скопанец другой. А в старину люди добрые вечером побаивались туда ходить… Будто сама гора громом рыкала… Нечистая, знать, сила тешилась…
— А-а, гром мы тоже слыхали! — сообразил наконец, Ванюшка, о чем ведет речь старик. — Но никакая это не нечистая сила. Учитель нам объяснил: это гора может от мороза трещать. А эхо еще громче треск делает, вот и получается как гром…
— Гляди, какие грамотные все пошли, не вдруг испугаешь, — будто с разочарованием заметил старик. И, настороженно покашливая, поинтересовался еще. — А наледь, того… когда она выходит, не боязно, что зальет?
Ванюшка не успел ответить. Подошел Сергей Петрович.
— Это для ребят и хорошо, Харламыч! Каток как бы сам собой поливается. Наверно, где-то тут под берегом родничок есть, вода и выходит на лед. Лучшего места для катка и не придумаешь.
— Оно само собой, само собой… Местечко, точно, приглядное! — обрадовался чему-то старик. — Катайтесь, катайтесь, ребятки!
И, ласково кивнув, поспешил к себе домой. Жил он на отшибе от села, в приземистом пятистенке невдалеке от озера, которое называлось Кислым за тухлую воду.
