Я ровным счетом не понял ничего из нарисованного им. Зато обилие заковыристых деталей – всесильного бога любого творчества и яркая концептуальность всей картинки – побудило меня на всякий случай отодвинуться подальше от своего напарника.
– Не бойся, Гош, это одна из моих давних графических задумок, – поспешил успокоить меня Гордей. – Называется "Вечерело".
– Гм… – только и сказал я, вновь оглядев творение ученых рук уже свежим взглядом, вооруженным знанием хотя бы имени сего шедевра концептуализма. – А что здесь эта… вечерело?
– Всё, – с неподражаемым апломбом заявил мой ученый друг. И мне тут же захотелось отодвинуться от него еще на полметра. В полном соответствии с воззрениями макаронников – это наилучшая дистанция для общения с такими вот безумцами-графиками, явно опасными для общества.
Потом мы провели еще несколько опытов. И поняли: проще всего закладывать в активированную бумагу информацию под светом карманного фонаря. А когда у нас будет электричество в полном объеме и мощные лампы накаливания, можно будет хоть "Войну и мир" переписывать вслед за Львом Толстым, если мне не изменяет память, уже в четырнадцатый раз. – Еще можно попробовать направить на нее звуковые динамики, – облизнулся Гордей.
Знаю я его, меломана. Дай только волю этому очкарику, и от всей моей библиотеки уже через час будет крепко отдавать "Машиной времени", "Воскресением" и прочими стариканами-мастодонтами отечественного рока.
– Остается решить самое главное, – вернул я его на твердую землю. – Можно ли за эту бумагу выручить хоть какие-то деньги? Например, пару десятков тысяч баксов?
– Не забывай о моей комиссии, – подмигнул Гордей. – Кстати, давай называть это между собой – "припять-бумага".
– Лучше – просто "баксовая", – мрачно парировал я. – Так как насчет экономического эффекта? Ты же умник, должен был уже прикинуть, что к чему.
– Я прикинул, – кивнул Гордей. – Отсюда нужно вынести часть материала – для презентационных целей. Листов двести-триста.
– Так это всего одна книжка, – удивился я.
– Книжек тоже захватим. Но я имел в виду "а четвертый" формат. Тут я приметил несколько стопок чистой бумаги, вроде как для принтеров.
– А зачем тебе именно А4?
– Есть кое-какие соображения, – туманно пояснил Гордей. – Дорогой я обдумаю детали. Но твои двадцать штук, думаю, выгадаем.
Честно признаюсь, слово "выгадаем" мне сразу не понравилось. Выгадаем – значит получим часть от чего-то большего, как результат некой хитрой комбинации. Что, интересно, он задумал?
– Ну, как вы? – рассеянно спросила Анка, видя, как мы с понурым видом выбираемся из пробоины в стене библиотеки. Этот вид мы репетировали с Гордеем почти десять минут, прилагая героические усилия, чтобы не прыснуть со смеху.
– Эх… Сама видишь – макулатура одна, – удрученно кивнул Гордей на два объемистых тюка-баула, которые мы соорудили в библиотеке из подручного материала, главным образом старых портьер.
– А клад? – вежливо поинтересовался Арвид.
После обстоятельного выяснения отношений с дочерью выглядел он неплохо, чего не скажешь о контролере. Тот по-прежнему валялся без чувств под металлическим столом, не проявляя никакого желания присоединиться к обшей беседе.
– Сами видите, – развел руками Гордей, для верности встряхивая один из тюков. – Макулатура сплошная. Чертов Стервятник…
Анка подошла ко мне, участливо погладила по плечу – вполне невинный, целомудренный жест, между прочим.
– Тебе очень плох-хо?
Я лишь махнул рукой и поскорее отвернулся. Так научил меня Гордей, чтобы не сболтнуть лишнего или случаем не выдать себя как-то иначе. Золотая тактика, кстати. Что говорить, когда нечего говорить?
– Я думаю, мы постараемся как-то тебе помочь, – рассудительно сказала девушка. – Ведь правда, отец?
Арвид состроил жуткую гримасу, в мгновение ока вновь превратившись в прежнего Аспида – мрачного и злюшего, как ядовитый змей. И любезно улыбнулся дочери, лишь слегка растянув уголки плоского, бесстрастного рта.
– А что это у вас? – указал он на наши тюки.
– Ценные бумаги. Научная фантастика зарубежных писателей, – вздохнул Гордей. – Не уходить же из библиотеки с пустыми руками. А Трубач фантастику страсть как любит. За ночь прочитывает любую книжку от корки до корки. Слышь, Трубач? Не забудь потом вернуть книги в библиотеку. До указанного срока.
Если это и была шутка, то никто ее не поддержал. И я в том числе.
– Угу. Не забуду мать родную. И отца-духарика, – ответил я совсем уж севшим голосом.
Думаю, на меня в эту минуту и впрямь было больно смотреть. Прямо Станиславский и Немирович-Данченко. Какой актер во мне гибнет! Не организовать ли мне в будущем при "Лейке" драмкружок?
– Бедняжка, – с жалостью произнесла Анка. И вновь погладила меня, на сей раз по макушке.
Арвид внимательно проследил за движениями ее руки и покачал головой.
– Ну, что, пора собираться в дорогу?
Мы с Гордеем угрюмо взвалили на спины каждый по тюку с ценными бумагами – если бы только Анка или Арвид знали, насколько они ценны в действительности! – и одновременно шагнули вниз по лестнице, ведущей вверх. В смысле, синхронно оступились.
