Голос шел сверху. Тяжелый голос. Мог и придавить, если что не понравится его обладателю.
– Но я смотрю вперед, – сказал я
– А я говорю, что это чушь, – разразился гром в небесах. – Говорю, что чушь. Потому, что смотреть вперед – это все равно, что смотреть в никуда. Надо смотреть вверх. Потому что вверху я.
– Спасибо тебе, достопочтимый граф, – сказал я, прижав руку к сердцу.
– И за что, позволь спросить, ты меня благодаришь? – я не перестал вздрагивать от этого голоса, начиная с первого звука. Но ответил:
– За то, что ты дал ответ на чрезвычайно важный для меня вопрос.
– Ответов я тебе не давал, – проревели небеса. Сова, сидящая на моем плече, вздрогнула. – А вот вопросов у меня к тебя более чем достаточно.
К моим ногам упали ветви – я только и услышал их хруст за секунду до падения.
– Понимаешь ли, – продолжал страшный голос. – Я тебя не просто не люблю, а очень не люблю. С рождения каждому отмеряю я порцию, но – вот беда-то – сам не знаю чего. Получаются, конечно, казусы. В семье юристов рождается прирожденный каменщик, и он об этом не подозревает до конца своих дней, волоча свои деньки в армии таких же бездарных адвокатов. Или, наоборот – в семье строителя рождается блестящий юрист. Или того хуже – поэт. Но он так и не согреет своими плодами никого на планете – потому что будет тащить кирпичи. Потому, что это реальная профессия, а на сложении стихов денег не заработаешь, и вообще это чушь. Так принято считать.
Граф Ночь сделал паузу в своей речи. Сова на плече ухнула, словно подтверждая мое предположение.
– Но бывает и не так, – сказал граф. – Бывает и так, что гениальный, одаренный человек рождается во вполне нормальной, приличной семье. Ему не надо с детства скитаться, зарабатывать себе на кусок хлеба, пробивать себе дорогу в жизнь. Все просто – найди то, что ты умеешь делать лучше других, и делай это. Но нет же – надо пить, курить, валяться в кровати и сквернословить. И даже дни не считать – идут себе и идут, а ты все в безмолвии и безмолвии.
Его голос все нарастал и нарастал, а ветер становился все холоднее и пронзительнее. Я съежился, а вверх все не смотрел. А он оттуда вещал и вещал.
– Я дал тебе самый вкусный и лакомый кусок своего пирога, – громыхал разъяренный граф. – Ты получил возможность рисовать так, как не мог никто и никогда. Я это сразу понял, как только мне донесли о лошади, которую ты нарисовал. Я следил за тобой, приставил к тебе друга – но ты бессмысленно прожигал свое время. О, как я хотел тебя опоить безумием из самого родника Кладези. Как я мечтал, что ты станешь равным мне, и перевернешь этот мир вверх ногами. Такие, как ты, рождаются не просто раз в столетие – раз в тысячелетие!
Добрейший Князь Тишины рвал и метал. Если бы можно было убивать голосом, то меня, несомненно, здесь уже и близко бы не было.
– Я не знаю, почему Садовник разочаровался в людях. Это его причины. Но зато я знаю, кто разочаровал в людях меня. Это был ты. Если бы ты не предал время, я никогда бы не стал на его сторону. Теперь ты понимаешь, что ты наделал?
Я стоял, словно оглушенный, и не мог произнести ни слова. Все перевернулось с ног на голову. Я должен был спасти мир, который сам, по сути, и поставил на грань разрушения. Но дальше граф произнес еще более страшные вещи.
– Я прекрасно знаю, о чем шла речь на Заседании Архитекторов. Ты не сказал правду Садовнику. А потом еще и посмел явиться ко мне. Я не знаю, почему ты до сих пор жив – наверное, просто потому, что я когда-то тебя очень любил. Но сейчас я отправляюсь к нему – я это делаю теперь каждую ночь. И он узнает то, что ты от него скрыл. Я немедленно оповещу его о твоей лжи.
– Ты так ему предан, – усмехнулся я. Граф замер – такого хода он явно не ожидал. – Ты так ему предан, так за ним бегаешь, благо ноги позволяют. А он тебя и в грош не ставит. Ты для него просто инструмент, которым он благополучно и воспользовался.
Настала тишина. О, ведь это его стихия, он так ее любит, наш добрейший князь, князь Тишины. И я не услышал, нет – я почувствовал, как громадная гора падает вниз прямо к моему лицу.
Я содрогнулся. Те необъятные стволы, которые я принял в темноте за деревья, согнулись, и уперлись в землю. И с небес опустилось лицо. ЕГО лицо.
Оно было высеченным из серого камня. Ни одной морщины, только античное лицо сурового профиля с прямым носом. Сказать, что оно было огромное – значит, ничего не сказать. Оно заслоняло мне лес. Оно заслоняло мне мир.
Его глаза были черными и пустыми, а вместо зрачков сияли две луны. Одну я узнал. Вторую – нет.
– Это Фатта, – сказал Князь. – Одна Луна, вторая Фатта. Когда-то она так же сияла на небе, вдохновляя души. Но однажды она просто упала на Землю и чуть не убила мир. Салоникус тогда нашел ученика, который спас планету. С тех пор появилось слово «фатальный».
Я слышал все, но его глаз не видел – я опустил лицо вниз. И, похоже, очень правильно сделал.
– Да, ты правильно сделал, – подтвердил граф Ночь. – Достаточно того, что ты впал в безмолвие. Если бы ты еще и на лик Луны уставился…
– Он хочет, чтобы я нарисовал его портрет, – сказал я.
– Салоникус? – спросил граф после секундной паузы.
– Нет. Садовник. Он хочет, чтобы я нарисовал портрет главного повелителя мира. И я его нарисую через пять дней. Когда мы об этом договаривались, о тебе речь вообще не шла.
На этот раз пауза длилась несколько дольше. Но в конце концов граф заговорил.
– Вообще ни слова? – спросил он.
– Ни единого слова. – подтвердил я. – Как будто это и не ты останавливаешь время.
Прошло немало времени, прежде чем прозвучало первое слово. Я снова начал мерзнуть – в процессе нашей беседы я и позабыл о холоде. Но лицо вверх я так и не поднимал. Мне было вполне достаточно того, что я уже увидел.
– И что мы теперь с этим будем делать? – спросил граф.
– Есть один вариант, – ответил я. – Правда, не уверен, что ты осмелишься на него пойти.
– Говори, – проскрежетал голос. – Очень тебя прошу, для твоего же блага – не испытывай моего терпения.
– У меня есть еще четыре дня, – сказал я. – я приду к нему на встречу с пустым холстом, под которым будет еще один холст. Но не пустой. На нем будешь нарисован ты. А его не будет. И ты получишь то, на что заслуживаешь. Впервые в истории первое место займет не один из пары «Бог и Дьявол». Что скажешь? По-моему, это более чем достойная компенсация за твое разочарование во мне.
– Ты понимаешь, – вкрадчивым голосом поинтересовался граф. – Ты вообще осознаешь, что ты мне предлагаешь? До тебя самого доходит смысл сказанного тобой?
– Доходит, – ответил я. – И до тебя тоже доходит. Самое главное, мы оба понимаем, что это возможно. Мы оба понимаем, что это будет не просто рисунок. Потому что ты видел лошадь. А я ее рисовал.
– Ты понимаешь, что я буду контролировать тебя? – спросил граф Ночь. – Ты понимаешь, что я буду наведываться по ночам, чтобы посмотреть, что ты там рисуешь? И тебе повезет, если ты не успеешь ничего почувствовать – в случае, если ты решишь меня обмануть. – Ты можешь приходить когда угодно и делать что угодно, – не стал возражать я. – А теперь, раз мы с тобой союзники, позволь мне кое-что у тебя спросить.
– Позволяю, – был ответ.
– Что такое время? – задал я самый простой в мире вопрос.
Добрейший Князь Тишины не стал спешить с ответом. Я понимал его замешательство – во-первых, он должен был ответить на вопрос, на который никто и никогда ранее не давал ответа. Во-вторых, этого ответа ждал тот, кого он хотел уничтожить, а теперь – его собственный союзник.
– Чувство, которое недоступно вам, – наконец откликнулся граф. – Как слепой не знает, что такое зрение, так и вы можете не знать, что у вас есть какие-то свои чувства. Так вот, у меня есть это чувство. Это чувство тишины. Время – это союз тишины и вдохновения. Когда ты что-то делаешь, то время летит как на крыльях, и это крылья вдохновения. И наоборот, когда ты маешься бездельем, то время затихает. Я просто научил Майя искусству полной тишины, и они смогли высечь его из времени. Точнее, задали программу его постепенного высекания с полной остановки в тот самый день. Ты уже знаешь, какой.
Я кивнул, не поднимая головы.
– Главное, что нужно знать о времени, так это то, что бездействие убивает время, а действие его оправдывает. Все остальное неважно. Ну, скажу я, например, что само слово время раскладывается на «в ре мя», то есть «в переделку меня». Ре – это всегда переделка, реконструкция, реставрация, ренессанс. Человек рождается и умирает, чтобы опять родиться. А как бы он снова родился, если бы не было времени? Вот он и перерождается. Но повторюсь, это совершенно неважно. Как и все остальное.
Вокруг меня ветер закружил листья, и я почувствовал, как в небо поднялось что-то большое и массивное. Я поднял голову. Лица графа уже не было.
– Значит, в этом мире не все заканчивается? – крикнул я вослед ему.
– Кое-что действительно заканчивается, – прогрохотал голос, удалявшийся в небеса. – Кое-что только приостанавливается, вот сейчас, например, время остановлено, потому ты и не слышишь ни голосов, ни шума машин. А кое-что вечно.
И уже совсем издалека, затихающим и теряющимся в облаках голосом граф Ночь произнес свою последнюю фразу:
– Не все, что имеет начало, имеет конец.
