У Тейлора установились дружеские отношения с сугубо гражданскими советниками Кеннеди, с мнением которых он, как правило, считался. О том, что это был не обычный властный вояка, свидетельствуют некоторые его документы, в частности телеграмма, адресованная М. Банди, в связи с его днем рождения: «Просочился факт, как обычно бывает в Вашингтоне, что у Вас предстоит день рождения. Если это так, я посылаю Вам свои теплые поздравления, но с выражением надежды, что в то время как деятели новых рубежей могут стареть, рубежи всегда остаются молодыми и новыми»{959}.[68]
Проявляя реалистические подходы ко взаимоотношениям с СССР, Джон Кеннеди стремился продемонстрировать свою добрую волю. В ноябре 1961 года, когда стала чуть-чуть улучшаться обстановка в центре Европы, связанная с Берлинским кризисом, американский президент принял в своем имении в Хайаннис-Порте главного редактора московских «Известий» Алексея Аджубея с женой Радой Никитичной (дочерью Н.С. Хрущева). Это была уже вторая встреча президента с Аджубеем — предыдущая состоялась в сентябре и ограничилась налаживанием контактов. Теперь же Кеннеди дал ему обширное интервью. Это было первое в истории интервью американского президента представителю советской печати. Его полный текст был опубликован в центральных советских газетах{960} и во многих американских печатных органах. Американские газеты активно комментировали интервью и, за исключением крайне консервативных изданий, в основном одобряли его. Советская пресса оставила беседу без откликов. Интервью было пронизано тревогой за судьбы мира. Кеннеди говорил: «Великие лидеры великой коалиции, победив фашизм, понимали, что мир станет еще более запутанным и усложненным. У них не было сил и, может быть, времени на то, чтобы начать адскую работу по его дальнейшему совершенствованию. Чем дальше двигаем ее мы, тем всё будет еще сложнее. Грядущие поколения могут нам этого не простить». У Аджубея сложилось впечатление, что его собеседник — это «политик, у которого есть собственное видение мира, стоящих перед Соединенными Штатами проблем», что он «учитывал их взаимосвязь с отношением к другим странам, в том числе к Советскому Союзу»{961}.
Аджубей оставил воспоминания о Хайаннис-Порте, дающие живое представление о той обстановке, в которой проводили свободное время Джон Кеннеди и его семья. Мыс Кейп-Код напомнил ему Прибалтику. «Белые песчаные дюны у кромки блеклой светло-зеленой океанской черты. Океан накатывает на берег тяжелые, упругие валы… Белые дома загородного гнезда семейства Кеннеди построены в стиле Викторианской эпохи… Ситцевые занавеси, такая же обивка кресел, диванов делали широко застекленную комнату светлой и нарядной. Президент сидел в высоком кресле-качалке, опираясь на деревянную спинку»{962}.
Между президентом и близкими родственниками советского лидера шли беседы неформального характера, естественно, не включенные в интервью. Жаклин даже выразила возмущение одним из пассажей Аджубея, который скорее всего был ей неточно переведен. Общаясь с детьми Кеннеди, советский журналист якобы заявил, что наступит, мол, время и ваш сын будет воевать с моим{963}. Сам Аджубей в своих воспоминаниях об этом инциденте не упоминает. Представляется, что оттенки в его реплике были иными: надо обеспечить, чтобы не наступило такое время, когда ваш сын будет воевать с моим или — неужели наступит такое время, когда ваш сын будет воевать с моим.
Супруги Аджубей были тронуты тем, что у постели Кэролайн — дочери Кеннеди — на столике рядом лежали русская матрешка, переданная Никитой Сергеевичем, и распятие — подарок римского папы Иоанна XXIII. Джон, впрочем, использовал случай, чтобы ответить на лозунг только что принятой новой программы КПСС по поводу того, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, словами о своей дочери: «Пусть она сама выбирает свои привязанности и свой путь»{964}.
После окончания интервью и беседы Джон Кеннеди предложил Алексею Аджубею погулять по берегу океана и при выходе из дома набросил ему на плечи свою куртку, сказав: «Северный ветер у нас пронизывает до костей»{965}.
