– Креб, я люблю тебя, – жестами сказала она, встав прямо перед ним.
Но старый шаман по-прежнему не замечал ее. Внутри у Эйлы что-то оборвалось, когда он взял ее сумку из шкуры выдры, ту самую сумку целительницы, что Иза смастерила перед самой охотой на мамонта, и бросил в дымящийся костер.
– Нет, Креб, нет! Оставь мою сумку! – взмолилась Эйла.
Но было уже поздно. Пламя пожирало свою добычу.
Этого Эйла не смогла вынести. Ослепнув от рыданий, она кинулась вниз по склону, в гущу леса. Сердце ее разрывалось от тоски и одиночества. Она мчалась не разбирая дороги, продираясь сквозь заросли, и ветви хлестали ее по лицу, царапали руки и ноги. Ей было все равно. Она угодила в лужу ледяной воды, но не почувствовала, что ноги ее промокли насквозь и онемели от холода. Наконец она споткнулась о поваленное дерево и упала. Растянувшись на промерзлой земле, она молила, чтобы смерть поскорее избавила ее от мучений. У нее ничего не осталось. Клан изгнал ее, те, кого она любила, отвернулись. Ей незачем жить. Они сказали, что она мертва. Так оно и есть.
Эйла была в таком состоянии, что смерти ничего не стоило исполнить ее желание. Забыв обо всем, кроме своего горя и страха, она ничего не пила и не ела с того времени, как вернулась с охоты, то есть больше двух дней. Одета она была кое-как, не по погоде, промокшие ноги ломило от холода. Ослабевшая девочка могла стать легкой добычей любого хищника. Но внутри ее жило чувство более властное, чем жажда смерти. Именно это чувство спасло ее несколько лет назад, когда землетрясение лишило пятилетнего ребенка дома и семьи. Пока Эйла дышала, любовь к жизни пересиливала в ней желание умереть.
Повалившись на землю, девочка поневоле немного отдохнула. Некоторое время она не двигалась, потом собралась с силами и подняла голову. Ее сотрясала дрожь, многочисленные ссадины на ее теле кровоточили. Упав, Эйла уткнулась лицом в мокрые листья. Теперь она облизала губы, почувствовала на языке капельки влаги и осознала, что мучительно хочет пить. Никогда в жизни она не испытывала такой сильной жажды. Журчание воды поблизости заставило ее вскочить на ноги. Припав к ручью, Эйла долго и жадно пила ледяную воду. Наконец она оторвалась от ручья и поднялась. Зубы ее выбивали дробь, ноги закоченели, и каждый шаг причинял ей боль. В голове у нее было легко и пусто. Ходьба немного взбодрила Эйлу, и все же озноб пробирал ее до костей.
Она не знала точно, в какой части леса оказалась, и двинулась куда глаза глядят. Однако ноги сами понесли ее знакомым путем. Эйла забыла о времени, она не представляла, долго ли идет. Но, вскарабкавшись по крутому склону, она увидела водопад, грохочущий в туманной дымке, и поняла, что местность ей знакома. Редкие хвойные деревья, росшие вперемежку с березами и ивами, расступились, и Эйла очутилась на своем маленьком горном лугу.
Она не была здесь давным-давно. Начав охотиться, она приходила сюда лишь затем, чтобы поупражняться в метании двух камней одновременно. Луг был местом для тренировки, не для охоты. Появлялась ли она здесь нынешним летом, пыталась вспомнить Эйла. Вроде бы нет. Отодвинув толстые, переплетенные между собой ветви орешника, которые надежно закрывали вход в крошечную пещеру, Эйла пролезла внутрь.
Пещера оказалась даже меньше, чем ей представлялось. «Вот она, моя старая меховая подстилка», – отметила про себя Эйла. Она сама тайком принесла ее сюда. Как это было давно! Земляные белки устроили в подстилке гнездо, но, когда Эйла вытащила шкуру наружу и хорошенько встряхнула, выяснилось, что она почти не повреждена. Конечно, от старости подстилка утратила мягкость, но в пещере было сухо, и это предохранило мех от гниения. Эйла завернулась в шкуру и, всем своим продрогшим телом ощущая приятное тепло, вернулась в пещеру.
Там она обнаружила большой кусок кожи – старую облезшую накидку. Она принесла ее сюда, чтобы набить травой и сделать подушку. «Да ведь тут у меня был еще нож, – припомнила Эйла. – Цел ли он? Я спрятала его где-то поблизости от этого выступа». Заметив в пыли кремневый клинок, Эйла схватила его, обтерла и принялась резать на части кожаную накидку. Скинув с ног промокшую насквозь обувь, она вытащила завязки и продернула их сквозь отверстия в выкроенных кусках кожи. Теперь у нее была новая обувь. Для тепла она набила ее сухой травой, сохранившейся в накидке, а старую разложила сушиться. Покончив с этим, Эйла бросила взгляд вокруг.
