Она поднимала камешки и бросала их в воду. И между делом бессознательно заправила один из них в пращу. Улыбнулась, приметила на ветке единственный неопавший листок, прицелилась и выпустила камень. Когда тот сбил листок, она ощутила сладкое чувство удовлетворения. После чего собрала несколько камней и пошла к середине лужайки, где продолжила стрельбу по мишени. «Я могу попасть куда захочу, – подумала она и неожиданно нахмурилась. – Какой от этого толк? Я никогда не стреляла по движущейся цели. Дикобраз не в счет – он почти стоял на месте. Я даже не знаю, выйдет ли это у меня. А если я научусь охотиться по-настоящему, какой от этого толк? Я не смогу ничего принести с собой в пещеру. Моя добыча пойдет на прокорм волка или гиены, а эти воры и так крадут нашу пищу».
Для клана мясо было жизненно необходимо, поэтому людям приходилось постоянно проявлять бдительность по отношению к хищникам – большим кошкам, волкам и гиенам и прочим. Порой они успевали украсть из-под носа охотников убитое животное. Даже когда мясо вялили или, заготавливая к зиме, рубили на куски, в любой момент могла подкрасться гиена или трусливая росомаха. Поэтому подкармливать своей добычей хищников Эйла решительно отказалась.
«Бран не позволил мне даже принести в пещеру раненого волчонка. А сколько их перебили наши охотники, хотя шкуры нам были совсем не нужны? От хищников нам только беды. – Она недолго размышляла над этой мыслью, на смену пришла другая: – Этих хищников можно убивать из пращи, за исключением крупных. Помнится, Зуг говорил об этом Ворну. Он говорил, что лучше применить пращу, тогда не нужно будет подходить к ним близко».
Эйла вспомнила, как Зуг превозносил достоинства оружия, которым сам владел мастерски. Действительно, охотник с пращой находился на безопасном расстоянии от страшных когтей и клыков, но Зуг забыл упомянуть, что в случае промаха он оказывался безоружным один на один с волком или рысью. Правда, охотник подчеркнул, что охотиться на более крупное зверье неразумно.
«А что, если я стану охотиться только на плотоядных? Мы не едим их мяса, поэтому для нас это не станет ущербом, – размышляла она, – пусть даже в конечном счете с ними разделаются стервятники. Ведь охотники так и поступают. О чем это я? – Эйла потрясла головой, стараясь отделаться от недозволенной мысли. – Ведь я же будущая женщина, мне не положено охотиться, не положено даже касаться оружия. Но я умею стрелять из пращи! Несмотря на то что мне этого делать нельзя, – с гордостью отметила она, – из этого может выйти прок. Если я буду убивать росомах, лис или этих паршивых гиен, они перестанут красть наше мясо. Подстрелю-ка я какую-нибудь гадину, а там поглядим, что из этого выйдет…» И Эйла вообразила, что расправляется с хитрым зверем.
Все лето она тренировалась в стрельбе из пращи, и, хотя это была всего лишь игра, она знала, что истинная цель любого оружия не шест, не ветка и не скала, а живая мишень. Ей требовался новый вызов. А без него интерес к этому занятию у нее стал охладевать. Спустя много-много веков, когда на земле появится развитая цивилизация и людям не придется охотиться, чтобы выжить, зародится дух состязания во имя самого состязания. В клане состязание было искусством выживания.
Хотя Эйла не могла открыть для себя истинную причину своего интереса, ей было горько расставаться с любимым занятием, и она мучительно искала, где бы применить его. Ей нравилось развивать в себе ловкость и координацию рук и глаз, а более всего она гордилась тем, что научилась всему сама. Девочке требовались новые, более крупные достижения, предоставить которые могла только охота, но для этого Эйле необходимо было подыскать вескую причину.
С самого начала обучения стрельбе Эйла воображала, как однажды вернется в клан с добычей и как раскроются глаза соплеменников, увидев, что она принесла с собой. Но случай с дикобразом дал ей понять, что такое вряд ли возможно. Эйла не могла принести убитое ею животное и похвастаться удалью. Она была девчонкой, а им охотиться не положено. Девочка понимала, что, убивая соперников клана по охоте, она будет делать достойное дело, пусть даже о нем никто не узнает, и у нее появится веская причина совершенствовать свое мастерство.
Чем больше Эйла думала об этом, тем больше убеждалась, что нашла верное решение, но тем не менее у нее оставалось чувство вины.
Она мучилась угрызениями совести. Иза с Кребом столько раз говорили ей, что женщине нельзя трогать оружие. «Но я не просто его трогала, – думала она, – я из него стреляла. Это очень дурно. А охотиться из него, верно, и того хуже?» Борясь с противоречивыми чувствами, она взглянула на пращу и неожиданно приняла решение.
– Я буду! Буду это делать! Я научусь охотиться! Но буду убивать только хищников! – выразительно произнесла она, для убедительности подкрепляя решение жестами.
Вспыхнув от возбуждения, она помчалась к ручью собирать камни.
