Старший Уолкер отвесил другу легкий подзатыльник и сокрушенно покачал головой. На самом деле он не знал. И как Тики теперь его терпит — тоже представления не имел. И то сказать — вспыльчивый, нелепо категоричный, да еще к тому же удивительно много плачет, особенно в последнее время. И вот как они все терпят его, такие потрясающе близкие и далекие одновременно?
Неа знал, что иногда бывает просто ужасен, но ужасно любил всех их — и Аллена, и Тики, и Ману — и это… это было для него главным, пожалуй. Потому что ради них он мог сделать что угодно.
Об этом мужчина и сказал другу. Тот покачал головой и каким-то сосредоточенным жестом потрепал его по голове, превратив волосы в некое подобие птичьего гнезда и чуть улыбнувшись.
— Дурак Неа, — заметил Микк. — Вот ты за что брата своего любишь? За то, что готовит он вкусно? Или за то, что голос у него красивый? — тон при этом у него был какой-то задумчивый до невозможности.
— Конечно, нет! — возмущенно вскинулся мужчина, тут же всеми силами борясь с желанием спросить у друга, за что же тот сам любит Аллена и надолго ли эта любовь. — Он же… ну он же мой брат!.. — взмахнул руками он в попытке хоть как-то объяснить свою привязанность.
Ну потому что… Аллен действительно был его братом и оставался для него важным всегда, невзирая ни на что.
И ведь так правильно, разве нет?
Тики метнул в него одобрительный взгляд.
— Ну вот видишь? — хмыкнул он. — И мы тебя любим по той же причине, дубина.
Неа усмехнулся, ужасно желая спросить у друга то же самое, потому что ему и правда был интересен его ответ.
Аллен вернулся через несколько минут, застав их за обнимашками (просто мужчина ну не мог не подколоть Микка и принялся его обнимать\щекотать и издеваться), и скептически приподнял бровь, скривившись в типично своём отвращении, когда видел очередные телячьи нежности, — иронично-покровительственном, словно говорил, мол, можете тут миловаться, только меня не втягивайте.
Неа рассмеялся, дёргая зашипевшего брата за руку и заключая его в объятия, потому что настроение у него было замечательнейшее. Он чувствовал себя таким лёгким, таким, радостным, таким счастливым!
Аллен обмяк и, обречённо вздохнув, всё-таки обнял их в ответ, а Тики хмыкнул в этой своей снисходительной манере, и это было одним из самых прекраснейших вечеров за последние одиннадцать лет, полных лишь одиночества, страха, вины и постоянной паранойи.
Аллен шел на работу как на плаху. Погода была прекрасная, принцесса была ужасная, что сказать. Неа с самого утра был солнечным до невозможности, и юноша даже не знал, как исхитриться и не показать своего поганого состояния, поэтому постоянно бегал от него то к себе в комнату, то на кухню, ссылаясь на занятость и дела.
Очень важные, твою мать, дела.
На душе скребли кошки, и Аллен… Да, он осознавал, что делает и по какой причине. Но все равно не мог простить себя за то, что собирался действительно это сделать.
Уйти и сдаться, тогда как Неа и Тики всячески стремятся его защитить.
Но он устал. Так устал… Видит бог, он боролся с собой долгие годы. С собой — и своей привязанностью и виной. Аллен знал, что не сможет сказать брату правду. Никогда не сможет.
Потому что тогда тот возненавидит его за такую неадекватную привязанность к человеку, из-за которого погиб Мана. И если… если даже сможет с этим смириться, то не простит. Никогда не простит.
Аллен хотел оставить записку, на самом деле. Короткую, сухую, прощальную. Он бы очень хотел, чтобы брат о нем позабыл и жил дальше спокойно. И чтобы Тики… не ненавидел его за этот выбор.
Потому что Аллену казалось, тот может понять его как никто. Ведь не Тики ли ставит семью превыше всего?
Да, Неа тоже был семьей, и Мана, и… Но юноша слишком хорошо осознавал, что своим поступком сможет убить двух зайцев.
Он вернется к Адаму и успокоится, а Неа и Тики будут в безопасности, потому что теперь Аллен вырос и будет контролировать происходящее. И не позволит никому из них причинить вреда.
И так… так будет на самом деле лучше. Лучше для всех.
И, наверное, глупо было всё сбрасывать именно на его привязанность к Адаму, ведь всё-таки главной целью этого нехитрого мероприятия была защита брата и любовника (которого хоть в самом конце хотелось называть именно что любовником, а не как-то иначе), и Аллен прекрасно понимал, что эта его больная симпатия к главе, его детская, совершенно необоснованная симпатия была последним, из-за чего бы юноша сдался.
Но она была.
И съедала его изнутри просто фактом своего существования.
Аллен потоптался перед дверью в кафе, явственно ощущая, как сердце замедляет свой ритм, как горечь оседает на языке, как спазмы паники и страха схватывают горло, и, глубоко вздохнув, открыл её, переступая порог и оказываясь в том месте, которое мог бы назвать своим домом.
