Последние три года постояльцы пансиона Оуэнс праздновали канун Нового года здесь, любуясь Таймс-тауэр, иллюминированной от основания до купола, и глазея на фейерверк, расцвечивающий небо. В этом году фейерверк запретили. Вместо этого на флагшток купола здания должен был опуститься огромный шар, освещенный мощными электрическими лампочками.
— Он должен подняться в Новый год, а не опускаться, — проворчал Джордж.
За одну минуту до полуночи шар вспыхнул огнями и пополз вниз. Мы присоединились к воплям, скандирующим счет последним секундам, а Джордж прокашлял его.
В какофонии голосов, труб и битья барабанов Бернард прижал меня к себе и принялся безостановочно осыпать поцелуями, пока мы не разъединились, чтобы передохнуть, и глупо засмеялись сами над собой. Он опять притянул меня к себе, коснулся мочки моего уха кончиком языка и прошептал:
— Клара, дорогая, 1908 год будет нашим годом.
После этого Джордж быстро стал сдавать. Генри Белнэп опять заплатил за частную лечебницу, но после кратковременного пребывания в ней Джордж настоял на том, чтобы доживать свои последние дни в студии. Он писал маслом, когда был в состоянии, Мерри готовила ему специальную еду, а Генри приносил любимые лакомства Джорджа из «Дельмонико».
— Как думаешь, на небесах будут краски? — спросил Джордж однажды, когда я вошла с блюдом ирландской тушенки и кукурузным хлебом, надеясь, что он поест.
— Акварельные или масляные?
— Я непривередлив.
— Зависит от того, куда попадешь, — рассудительно заметил Дадли.
— Хоть куда. Если попаду в рай, то только через черный ход. Если я попаду в ад, то только через черный ход, который будет широко открыт для меня.
Дадли захихикал.
— Самая смехотворная, бесполезная затея — похоронная процессия. Какое значение имеет она для знаменитости сегодняшнего дня? Я хочу устроить свою прямо сейчас.
— Сейчас?
— Воскресенье подойдет. Найми мне экипаж, Хэнк, достаточно вместительный для нас четверых.
В воскресенье Дадли опять закутал его в шерстяные одежды и попытался надеть на него спортивную шапочку.
— Нет! Я настаиваю на моей шляпе с красным пером. — Джордж окутал шею красным шелковым шарфом. Его тщеславие пребывало в полном здравии — хороший признак. Дадли решил угодить ему и нашел его шляпу.
Выйдя к наемному экипажу, влекомому черной кобылой — обстоятельство, вызвавшее у Джорджа глухое ворчание, — он заявил:
— Я хочу сидеть впереди, рядом с кучером.
— Будь разумен. — Дадли затолкал его внутрь.
— А я когда-нибудь был таким? — пробормотал Джордж. — Хэнк, ты взял с собой книгу Уитмена?
Хэнк отправился в дом за книгой.
Джордж открыл люк в крыше и приказал кучеру:
— К Бруклинскому мосту. Въехать на мост.
Ничто менее грандиозное не могло удовлетворить его.
Джордж не сводил глаз с окошка, когда мы ехали по Ирвинг-плейс и Бродвею, весь путь к парку Городского совета, а затем по дороге на мост. Где-то посередине он приказал кучеру остановиться.
— Я не могу сделать это, сэр.
— Удовлетворите его просьбу, если можете, — попросил Хэнк через люк в крыше. — Вы будете вознаграждены за ваши труды.
Кучер натянул поводья, а все движение стало обтекать нас.
— Я хочу ощутить все это, — заявил Джордж и, задыхаясь, выбрался из экипажа. Он ухватился за тросы, чтобы ощутить их вибрацию от могучей силы Бруклина и Манхэттена. Ему все еще были присущи и храбрость, и страсть, и столь милая эксцентричность.
— Так высоко над рекой я уже нахожусь на полпути к небесам. Прочти-ка мне «На Бруклинском перевозе».
Мы тесно окружили Хэнка, чтобы защитить от ветра.
Гудок пассажирского парохода звучал долго и душераздирающе, исполненный отзвука расставания и потери.
— В Центральный парк, — приказал Джордж кучеру. — Езжай по Пятой авеню.
Он еще раз хотел насладиться видом Нью-Йорка, и я была самым настоящим псаломщиком в этой процессии.
Когда мы ехали по Дамской Миле, он бросал взгляды между стоявшими у витрин зеваками на выставленные в них товары и сказал Дадли:
— Купи Кларе какое-нибудь изысканное платье. Ей божественно к лицу изумрудно-зеленый цвет.
У меня хватило ума не противиться этой любви.
— Ты щедр, Джордж.
— Ты тоже была щедра. — Он взял меня за руку. — Я сожалею, что заставил тебя пройти через все это с Эдвином. — Его голос зазвучал надтреснуто. — Я так хотел твоего присутствия в моей жизни!
— Нет необходимости говорить об этом.
В парке он пожирал глазами скелетообразные деревья, на которых почки еще не набухли новыми листьями, траву, едва начинающую возобновление своей жизни, все еще редкую и грязную.
— Потрясающе, — пробормотал он. — Не припомню лучшего вида.
В конце концов, красота узнается не только глазами.
— Я хочу вернуть те дни, когда слишком много работал и слишком мало развлекался.
В сумерках на пути домой мы проехались вокруг тихого Грэмерси-парка.
— Клоп, клоп, клоп, — произнес он в такт ритму движения лошади. — Как будто хронометр отсчитывает мои секунды.
Его взгляд замер на «Клубе лицедеев», будто он видел через стену написанный им портрет актрисы Моджески.
— По крайней мере это останется, — промолвил он.
