Клариса родилась в те времена, когда в городе еще не было электричества. Она увидела по телевизору первого космонавта, парящего над луной и умерла от удивления, когда в город приехал Папа, а ему навстречу вышли переодетые монашками гомосексуалисты. Ее детство прошло среди кустов и папоротников, а дома тогда освещались масляными лампами. В те дни время текло медленно. Клариса так и не привыкла к сегодняшнему бурному темпу, мне всегда казалось, что она так и осталась в том мире, как пожелтевшая фотография из прошлого века. Когда-то у нее наверняка была девичья талия, изящные манеры и чеканный профиль, но когда я с ней познакомилась, она уже была немного чудаковатой старушкой, с приподнятыми плечами, как будто там было два горбика, а ее благородная голова была украшена пятнистым, как голубиное яйцо, жировиком, вокруг которого она собирала свои седые волосы. У Кларисы был озорной и пронизывающий взгляд, способный проникнуть в самые глубины порока и вернуться незамутненным. За свою долгую жизнь она прославилась как святая и после ее смерти многие поместили фотографию этой женщины в свой домашний алтарь рядом с другими почитаемыми святыми, чтобы попросить о помощи в мелких неурядицах, хоть ее чудотворный дар не признан Ватиканом. Да это никогда и не случится, ведь ее деяния были довольно своеобразны: Клариса не излечивала слепых, как Святая Лючия и не находила мужей одиноким девам, как Святой Антоний, зато говорят, она помогала пережить тяжелое похмелье, неприятности, связанные с призывом в армию и нервозность одиночества. Это были скромные и недоказуемые чудеса, но такие же необходимые, как и показательные деяния канонизированных святых.
Я познакомилась с Кларисой еще подростком, когда работала прислугой у Сеньоры или ночной дамочки, как Клариса называла женщин этой профессии. Уже тогда она была почти бестелесной, казалось, она вот-вот взлетит и упорхнет через окно. У нее были руки целительницы и те, кто не мог заплатить врачу или разочаровался в традиционной медицине, становились в очередь, чтобы она облегчила им боль или утешила в горе. Моя хозяйка обычно приглашала Кларису, чтобы та полечила ей спину. Старушка пользовалась моментом, чтобы воззвать к душе Сеньоры, рассчитывая изменить ее жизнь и направить на путь праведный, к чему Сеньора совсем не стремилась, потому что это помешало бы ее теперешнему занятию. Клариса прикладывала к ее спине на 10-15 минут свои теплые ладони, после чего принимала фруктовый сок в оплату за услуги. Сидя друг напротив друга, женщины болтали на кухне о земном и божественном (моя хозяйка больше о земном, а Клариса больше о божественном), ни на секунду при этом не забывая о терпимости и хороших манерах. Потом я ушла от хозяйки и потеряла Кларису из виду, пока, спустя двадцать лет, не повстречала ее снова, и тогда у нас завязалась прочная дружба, которая длится и по сей день, не взирая на всякого рода препятствия вроде ее смерти, которая несколько помешала нормальному общению.
Даже когда из-за возраста она уже не могла передвигаться с прежним миссионерским энтузиазмом, Клариса сохранила потребность помогать ближнему, иногда даже вопреки воле последнего, как, например, в случае с сутенерами с Калье Република, которые не знали куда деваться от стыда, когда им пришлось выслушивать публичную проповедь доброй женщины, стремящейся во что бы то ни стало спасти грешников
Клариса жила в полуразвалившемся трехэтажном доме, где несколько комнат пустовали, а остальные арендовал под склад ликерный завод, так что воздух был пропитан кисловатыми алкогольными парами. Клариса не уезжала из этого дома, доставшегося ей по наследству, потому что он напоминал ей о родителях и потому что сорок лет назад ее муж похоронил себя заживо, запершись в своей комнате в глубине двора. Когда-то он был судьей и с достоинствам выполнял свои обязанности до тех пор, пока не родился его второй сын. Жестоко разочарованный, он перестал сопротивляться судьбе и укрылся, как крот в своей смрадной комнате. Он выходил очень редко и крался по дому, как тень, а открывал дверь только чтобы выставить горшок и забрать еду, которую жена оставляла каждый день упорога. Он общался с помощью записок, выполненных калиграфическим почерком, и стука в дверь: два раза — да и три раза — нет. Сквозь стены было слышно, как он с присвистом кашляет и матерится, как портовый грузчик, правда не понятно на кого.