– Родом ты из Линнани, да и вид у тебя дикаря[55]. Как же тебе стать Буддой? – удивился Патриарх.
– Люди хотя и разделяются по своему происхождению на южан и северян, но природа Будды в своем изначалии не имеет ни Севера, ни Юга. Хотя дикарь по своему виду и отличается от монаха, в чем же они отличаются по своей природе Будды?[56] – в ответ спросил я.
Пятый патриарх желал еще поговорить со мной, но заметил, как его ученики обступили нас слева и справа, а поэтому велел мне идти вместе со всеми и приниматься за выполнение дел.
Я произнес: «Ученик, который в своем сердце постоянно порождает мудрость, никогда не расстается с собственной изначальной природой. Именно это и есть нива благословения[57]. Так зачем же идти с монахами и заниматься какими-то делами?»
«Ах ты, дикарь! – воскликнул Пятый патриарх. – Хватит тебе рассуждать. Ступай к конским яслям [на задний двор]!»
Я, Хуэйнэн, удалился на задний двор, где один из последователей велел мне рубить дрова. И этой работой занимался я больше восьми месяцев.
Однажды Пятый патриарх неожиданно подошел ко мне, [когда я работал на заднем дворе] и сказал: «Я думаю, что тебе можно найти достойное применения. Однако я беспокоюсь за то, что может найтись недобрый человек, который испортит тебя. Поэтому я и не захотел, чтобы ты так много говорил. Понимаешь ли ты, о чем я говорю?» Я ответил: «Ученик понимает смысл сказанного его учителем. Поэтому Вы и не позволили мне проявить себя перед братством, дабы другие братья не искусились».
Как-то раз Пятый патриарх собрал учеников и обратился к ним: «Нет в мире дела более великого, чем [цепь] людских рождений и смертей[58]! День ото дня вы лишь пытаетесь достичь чертогов счастья, но не стремитесь избавиться от того моря страданий, что [несет в себе бесконечная череда] рождений и смертей. И тем самым вы замутняете собственную изначальную природу. А заслуги – кого они могут спасти? Пускай каждый из вас прозреет высшую мудрость и обретет природу мудрости-праджни[59], что коренится в его сердце, а затем напишет об этом мне стих-гатху[60]. Тот, [в чьей гатхе будет видно] просветление и Великий Смысл, тот и получит от меня рясу и Дхарму[61] Шестого патриарха. И поторопитесь! Не задерживайтесь, ибо напряжение сознания отнюдь не означает срединного использования[62]. Человека, что прозрел свою внутреннюю природу, можно сразу узнать, стоит ему сказать лишь [слово об этом]. И даже если он находится в пылу сражения[63], его можно сразу заметить.
Получив наставления, ученики удалились и принялись говорить друг другу: «Стоит ли всем нам очищать свое сердце в поисках смысла, создавая гатху, и показывать ее Его Святейшеству? Старший монах Шэнсюй[64], что является нашим наставником[65], должен получить [рясу Шестого патриарха]. И даже если мы будем с превеликим тщанием писать гатху, то это окажется лишь пустой тратой сил».
Послушав друг друга, ученики решили отдохнуть сердцем [и не писать гатху], заявив: «Мы и так последуем за мудрым Шэньсюем. Так к чему нам еще неприятности?»
Шэньсюй же размышлял: «Никто из учеников не будет писать гатху, лишь потому, что я являюсь их наставником, а потому я один обязан написать гатху и передать ее Учителю. Если же и я не захочу делать этого, то как же Патриарх узнает, что в сердце моем я прозрел освобождение [от мирских страстей], [познал] и мелкое и глубокое? Если смысл того, что я примусь за написание гатхи, заключен в стремлении получить Дхарму, то он – добродетелен. Если бы он объяснялся лишь желанием получить титул Патриарха, то был бы недобродетелен. Так чем бы я отличался от человека с обычным сердцем, что стремится просто украсть место Патриарха? Но если я не напишу гатху, то я не получу и передачу Дхармы. Вот великая трудность!»
Перед залом Пятого патриарха было три галереи, стены которых попросили расписать придворного художника Лу Сюя[66] на мотивы «Ланкаватара-сутры»[67], а также «Схем кровеносных каналов Пятого патриарха» (т. е. генеалогическая линия школы – А.М.), дабы запечатлеть это событие в памяти будущих поколений.
Когда Шэньсюй закончил писать гатху, он пытался несколько раз вручить ее Патриарху, но каждый раз, лишь только он становился перед залом [Патриарха], сердце его приходило в смятение, по телу начинал струиться пот, а он все никак не мог набраться мужества и войти к Патриарху. И хотя за четыре дня он предпринял тринадцать попыток, Патриарх так и не получил его сочинения. Шэньсюй же подумал: «Не написать ли мне [гатху] на стене галереи, здесь ее случайно и заметит Патриарх? Если он высоко отзовется о ней, то я пойду поклонюсь Патриарху и скажу, что это написано мною, [Шэнь]сюем. Если же он отзовется о гатхе плохо, то скажу, что я провел в горах [Хуанмэйшань вместе с Патриархом] несколько лет, мне поклонялось множество людей, но сумел ли я выпестовать Дао?»
Ночью в третью стражу (т. е. в 12 часов – А.М.), тайно от всех, держа в руках лампу, он начертал гатху на южной стене галереи, дабы Патриарх мог узреть его сердце.
Гатха гласила:
