Я поднялась, подошла к печке, примерила поленца: одно было слишком длинным, второе помещалось как раз впритык. Я пошарила рукой — дверца не закрывается, и так и оставила. На меня навалились усталость, апатия, скользкий страх, я попятилась обратно к кровати, чувствуя, что на глазах закипают слезы… Эй, эй, разводить сопли не время, какого черта! Я закусила губу до боли — не помогло, я уже рыдала как институтка и дрожащими пальцами расстегивала пуговицы на курточке.
Самое паршивое, что слезы мешали думать. Я пыталась их не замечать, но вместо холодного анализа ситуации, в которой я оказалась — неважно как, неважно почему и даже неважно, чем все это кончится — мне лезли абсолютно не нужные в данный момент мысли. Обида на родителей, на дядю — какого дядю? — на тетку, которая гнобила меня почем свет, на всех и вся, словно весь свет был передо мной виноватым. Я чувствовала себя не собой настолько, что от всего остались одни ощущения — холод, внезапно такой, что пальцы стыли, резь в желудке, песок в глазах, мне не подчинялись даже мысли, и как я ни прикрикивала на себя, ревела только сильнее.
Способность реагировать на внешние раздражители вернулась лишь тогда, когда до меня дошло, что в дверь стучат, и первым в грудь заполз страх, следом — стыд: я полураздета, но не открыть дверь не могу. «Куда!» — заорала я телу, но оно уже возилось с задвижкой.
— То, барышня, — грубо сказала дородная, видно, недавно родившая женщина и сунула мне в руки тарелку с чем-то горячим. — Хоть поешьте. И реви не реви, а Аксинья Прововна вас выселит, ежели не заплатите. Уже и дворник человека приводил, комнату смотрели…
Я вцепилась в тарелку и разревелась еще сильнее. Женщина расплывалась, а я стояла, не зная, как дверь закрыть. Стыд и позор!
Стыд и позор, что в ситуации, когда я между палачом и улицей, я реву как идиотка, вместо того чтобы что-то сделать. Подумать, на худой конец, и потом…
У меня все-таки хватило ума сперва отнести тарелку на стол, а потом вернуться и закрыть дверь. Женщины уже не было, и некому было сказать «спасибо». Почему я сразу ее не поблагодарила?
Что происходит, в конце концов?
Я хлебала кислые, но очень вкусные щи, пусть постные, но горячие, чувствовала, как в тело понемногу приходит тепло, и успокаивалась. Никогда в своей взрослой жизни я не рыдала просто так — всегда была тому причина, и как правило, она была посерьезнее, чем житейская задница. Но Софья Ильинична поела, воспряла духом и позволила мне завладеть ее бестолковой головой.
Так, допустим, я — только разум в этом теле, и за какие грехи мне выпала эта девица, как с ней совладать?
То, что я задолжала домовладелице, не так страшно, если меня отправят в академию. Я буду там получать жалованье, со страшной Аксиньей договорюсь, если только Софья Ильинична не примется снова рыдать и препятствовать мне. Что мне мешало потребовать от Ветлицкого денег, и глупо спрашивать, что ему мешало мне их предложить?
Щи закончились, я с тоской посмотрела на дно тарелки. Дно, сущее дно, вся эта… ситуация дно, но утро вечера мудренее. С мыслью, что завтра я буду похожа на опухшее чудовище, хотя это на самом деле беспокоило меня меньше всего, я, пока не ушло драгоценное тепло из тела, скинула платье, сапожки и чулки, оставшись в — без сомнения! — во всех возможных местах заштопанной нижней рубахе, кое-как распустила уложенные в прическу волосы, раскидав по комнате шпильки, сиганула в постель и завернулась в кокон из тощего одеяла.
Бабочка завтра из меня не получится, но хотя бы пока голова находится на плечах.
Было бы замечательно, если бы он предложил мне выйти за него замуж.
Голос — тот, который мой и не мой — прозвучал в голове так отчетливо, что я подскочила на кровати и распахнула глаза. Удивительно, у меня не возникло вопросов, где я и кто я, а вот финал незапомнившегося сна подействовал как ледяная вода за шиворот и двойная доза ристретто.
Кто он и зачем мне за него замуж? Муж мои проблемы не решит, усугубить вот может. Зачем вообще выходить замуж — брак в это время не оптимальный вариант, если хочется жить. Антибиотиков нет, противозачаточные средства отсутствуют, материнская смертность чуть снизилась по сравнению с прошлым веком, но детская все так же высока, хотя руки, помнится, доктора мыть уже научились — вот последнее новость хорошая.
Новость плохая — я все еще в теле бестолковой Софьи Ильиничны, и мне предстоит выполнять то, что скажут, там, не знаю где.
В комнате было стыло, за окном серел новый день, на стекло лепились бесконечные снежинки, во дворе кто-то орал неприятным голосом. Нечего есть, думать не стоит о кофе, денег нет, зато одежда — хоть на бал, ну или в эту чертову академию. Может, там кормят и тепло?
