- Я уйду, когда сочту нужным, - отчеканил Кэллоуэй. - Моя дочь сейчас находится в больнице, где умерщвляют её ребенка. Вашего ребенка. Я не знаю и не хочу знать, как это все случилось, но одно я знаю наверняка - вы самый гнусный подонок, которых только свет видывал. Вы растоптали мою дочь, отняли у неё все: человеческое достоинство, самоуважение, а теперь ещё и ребенка. Вы её уничтожили, Мартин, и теперь вы за все поплатитесь - обещаю вам это.
- Да ладно вам, папаша, - криво ухмыльнулся Джоэль. - Вы не в кинематографе. Да и кто вы такой, чтобы угрожать мне?
Глаза Кэллоуэя гневно блеснули.
- Молчать! Я не собираюсь вас выслушивать. Я пришел к вам по двум причинам. Первое: хочу предупредить вас, что отныне ни одно из пяти наших крупнейших издательств даже на порог вас не пустит. С завтрашнего дня их примеру последуют и все остальные.
На мгновение во взгляде Джоэля скользнула неуверенность, однако в следующую секунду он расхохотался.
- Что за чушь! Вы думаете, что я клюну на такую удочку? Это вам не провернуть.
- Я это уже провернул. Авторы, имевшие несчастье работать с вами, найдут себе других агентов, а издатели, как я уже сказал, навсегда забудут о вашем существовании.
- Это не в вашей власти, Кэллоуэй, - ощерился Джоэль. - И не в чьей-либо еще.
- Ошибаетесь. Впрочем. если не верите, можете позвонить любому из своих издателей. - Кэллоуэй снял трубку телефонного аппарата и протянул ему, но Джоэль не стал её брать.
Кэллоуэй положил трубку на рычажки.
- Теперь - вторая причина моего прихода, - с ледяным спокойствием промолвил он. - Мне следовало бы убить вас за то, что вы посмели осквернить мою дочь, но я не хочу пачкать о вас руки. Но зарубите себе носу: если вы хоть раз ещё приблизитесь к Кейт - вам конец. Слышите? Она моя, и никто, никто - не смеет её даже пальцем тронуть!
Лицо Джоэля перекосилось от омерзения. Губы его скривились.
- Господи, да вы же больной! - процедил он. - Я это ещё при нашей первой встрече заподозрил, но даже представить не мог, как далеко это у вас зашло. Дело ведь вовсе не во мне, да? Вам будет одинаково ненавистен любой мужчина, который осмелится прикоснуться к вашей драгоценной дочке, верно? От одной этой мысли вы уже с ума сходите. Она, как червь, точит вас изнутри. Кейт - с другим мужчиной. Вы ведь сами в неё влюблены, да? Упырь, извращенец. Господи, мне с вас блевать хочется! Вам плевать, кто её обрюхатил, коль скоро это не вы...
Бац! От страшного удара в челюсть Джоэль рухнул как подкошенный. Кэллоуэй возвышался над ним, стиснув кулаки. Лицо его побелело от бешенства.
- Я предупреждаю тебя, Мартин! В следующий раз я тебя убью. Ты понял? Раздавлю тебя как гниду!
Круто повернувшись, он вышел из кабинета.
* * *
Вот, значит, что чувствуешь, когда умерщвляешь собственного ребенка. То есть - ровным счетом ничего. Кроме пустоты. Внутри все пусто, стих еле слышный шепот крохотной зарождающейся жизни. Не осталось ничего. Ни чувств, ни забот, ни любви, ни ненависти. Отняв у неё ребенка, у неё отняли душу. Выпотрошили наизнанку. От тела осталась лишь пустая оболочка.
Иногда она засыпала, но ненадолго. Иногда открывала глаз, но ничего перед собой не видела. Приходили какие-то люди, она их не различала. Держали её за руки, целовали, но, сознавая, что должна их знать, она тем не менее воспринимала их как незнакомцев, и они пугали её. Она с ними не разговаривала, потому что говорить было не о чем.
Но одно её озадачивало. Почему ребенок все время плакал? Почему ему позволяли плакать? Неужто никому не было до этого дела? Кто-то к ней обращался. Зачем? Неужели не понимают, что она никого не слышит? И почему никто не помогает ребенку? Почему не успокаивают? Она понимала, что плачет её ребенок. Тот, которого она убила. Он умер, а плачет из-за того, что она его убила. И будет плакать вечно. Никто о нем не позаботится, не обнимет, не приласкает, не прижмет к груди. Ничего больше не осталось для её дитятка, кроме слез. Вечных слез из-за жизни, которую у него отняли. Которую она отняла.
Ничего, скоро она сама умрет, и тогда она его приголубит, вернет ему всю нерастраченную любовь, накормит молочком вечной жизни. Да, надо побыстрее умереть, чтобы воссоединиться со своим младенцем.
- Бесполезно, - сказала Элламария, возвращаясь в гостиную. - Она ни на что не реагирует.
Кэллоуэй поднял голову. Лицо его казалось изможденным, а морщины, избороздившие его лицо, за последние два дня стали гораздо глубже. Два дня прошло с тех пор, как он перевез Кейт домой. Все это время она неподвижно лежала в постели. Ни с кем не разговаривала, не ела и даже не плакала.
Кэллоуэй провел рукой по волосам, и Элламария заметила, что пальцы его дрожат.
- Я уже не знаю, что и делать, - пробормотал он. - Просто руки опускаются.
- Мне кажется, нужно снова вызвать врача. Так больше не может продолжаться; должна же она хоть что-то есть.
- Хорошо, - устало закивал он. - Как ему звонить?
