Дождь вскоре тоже прекратился, и вскоре все улицы буквально запрудил угрюмый, но жаждущий развлечений народ. Над головами людей то тут, то там развевались флаги с дьявольским ликом луны, парни тащили маски, которыми обычно пугают детей, а девицы, наряженные мужчинами, заводили ненасытные пляски.
Но ни Клаудиа, ни Игнасио даже не улыбнулись, глядя на буйство толпы, ибо на этот раз что-то мешало поверить в истинное веселье маскарада, что-то в нем было натужное, словно вслед крались пепел и мрак.
— Ты останешься к обеду? — тихо спросила Клаудиа.
— Да, мама обещала заехать за мной.
У дворца Годоя народу стало еще больше, а музыка и танцы еще безумней. Всадники с трудом пробивали себе дорогу.
— Смотрите-ка, небось, тоже любимчики кердо! — кричали из толпы.
— Ну да, и девчонка, и парень — ведь этой свинье все равно, кого драть!
Клаудиа вспыхнула, а Игнасио, наоборот, побледнел, как мел.
— Всем бы им камень на шею да в Хараму! — подытожил полупьяный голос, и толпа не на шутку заволновалась.
— Молчи и поезжай, как ни в чем не бывало, — шепнула Клаудиа мальчику, но он и без ее совета держался в седле неподвижно, как каменный.
Близстоящие мужчины в масках, изображавших то смерть, то пройдоху-аптекаря, уже стали протягивать руки и хватать коней за края вальтрапов, и Клаудиа поняла, что еще несколько минут — и они погибли.
Но впереди вдруг послышалось хлопанье бича, и толпа невольно подалась туда, на время забыв о двух всадниках. Игнасио приподнялся в стременах.
— Королева, — прошептал он. — Вероятно, она навещала отца.
Королевский кучер, не глядя, нахлестывал и шестерку лошадей, и стоявших вокруг людей. Они нехотя расступались, пропуская карету. На мгновение Клаудиа увидела в окне искаженное ненавистью лицо старухи с выбившимися из-под парика прядями и глазами, как у затравленного коршуна.
Игнасио тронул ее коленом.
— Пока они заняты старой лисой, надо успеть проскочить к воротам сада. Спешиваемся!
Они спрыгнули с коней и, бросив их, слились с толпой, пробиваясь к купам мутно-зеленых деревьев за чугунной оградой. Через пару минут работы локтями и плечами, они оказались в безопасности, отделавшись лишь порванными манжетами и потерянными шляпами.
— Не говори отцу ничего, — шепнул Игнасио, когда на площадке третьего этажа они расходились по своим помещениям.
— Не скажу, — опустила голову Клаудиа.
Переодевшись, она просидела у себя до обеда, стараясь не смотреть в окна и не слышать все нараставшего шума, которому уныло вторил снова начавшийся дождь. Чтобы занять себя и не думать о том, что может означать эта злобность толпы, Клаудиа попыталась вспомнить все свои дни рождения — и к своему ужасу, смогла вспомнить лишь несколько, да и то из прежней жизни с родителями. Тогда, испугавшись, что память изменяет ей, она стала перебирать безделушки на туалетном столике, прежде принадлежавшем несчастной Марии Антуанетте. Этот вычурный столик был очень ценным, подаренным ей Мануэлем в первый счастливый год их жизни. Вот духи Франжипан — они так напоминали ей пору цветения слив в Андалусии… Вот Санпарейль, запах, говоривший о бездонных ночах по дороге в Бадахос… Вот пачули — аромат корриды и смерти, а вот флакон с амброй — она редко открывала притертую пробку, слишком оттуда пахло той ночью в Аламеде, когда Педро залез к ней в окно. Где он теперь?..
Внизу раздались мерные удары часов, призывающие к обеду, и девушка спустилась в парадную столовую.
Стол был накрыт на троих, и на голубоватой от крахмала скатерти у каждого прибора стояли букетики розового клевера. «А мне пока только клевер», — вспомнились Клаудии ее собственные слова в парке дворца дона Гаспаро десять лет назад, и молодая женщина печально улыбнулась, тронув нежные, свернутые трубочкой лепестки — А мне опять только клевер, — прошептала она и теперь.
В окнах отражались свечи, зажженные среди бела дня и не дававшие видеть, что происходит на улице, но подходить к окнам не хотелось.
Вошедшие мужчины склонились к ее руке, и все молча сели. Разговор шел ни о чем, и никто не смотрел друг другу в глаза. Шум за стенами усиливался, и рокотал теперь, как морской прибой в шторм.
— Не понимаю, отчего и в этом году Папа разрешил празднование похорон сардинки, ведь англичане больше не завозят к нам рыбу целыми судами, — заметил, наконец, Мануэль, уже не имевший возможности не обращать внимания на рвущиеся снаружи звуки. Он был несколько расстроен результатом сегодняшнего заседания Государственного совета, вновь так и не принявшего никаких определенных решений. Хотя, похоже, ему сегодня все же удалось превратить в друга одного из самых злейших своих врагов. Однако пока Мануэль не стал ничего говорить об этой своей маленькой победе Жанлис, надеясь хотя бы в ближайшие дни добиться чего-то более определенного.
— Народ устал за эту зиму, столько надежд, столько неожиданностей…
— Им тоже нужны развлечения, отец, — пробормотал Игнасио.
— Но не под моими же окнами!
Все вяло водили вилками по тарелкам, так что даже неожиданное появление мажордома показалось всем развлечением.
