Мануэль, опять вспомнив о проклятом письме, поцеловал ребенка в лоб и осторожно передал маленького Игнасио дуэнье, попросив ее уложить мальчика спать. Как только они скрылись за дверью, Мануэль взял гитару из рук Пепы, осторожно отставил ее в сторону и молча сел, положив дразнящие ноги возлюбленной себе на колени.
— Ты, в конце концов, накаркаешь мне беду, — сказал он и поведал историю с письмом. — Так что, ты, быть может, недалека от истины в своем романсе.
— Все может статься. И твой сыночек так и останется бастардом.
— Ах, Пепа, это совсем не шутки…
— Но кто здесь шутит? Дай мне папелито.
Годой дотянулся до столика, раскурил для Пепы длинную и тонкую севильскую сигарету и попытался оправдаться.
— Я, конечно же, предпринял кое-какие меры, но как доложить об этом королеве! Боюсь, она не решится сместить великого инквизитора, а тот, в конце концов, так или иначе получит ответ от Папы, и…
— А, Мануэлито, не сгущай краски. Королева все равно никому тебя не отдаст. Если только…
— Что, если только?..
— Если только ты не перестанешь время от времени спать с ней, — полные губы Пепы сложились в презрительную усмешку и она сняла ноги с его колен, дразнящее проведя при этом оголенной лодыжкой едва ли не перед самым носом Годоя.
— Но, глупышка, ты же знаешь… — с досадой встав начал Мануэль, ибо этот разговор повторялся с завидным постоянством.
— Все знаю, хабладорито, и даже больше, чем все. Только такое знание не нуга, и от него мне не слаще, — и Пепа вновь потянулась за гитарой.
— Пепа, прошу тебя, не надо, — поймал он ее сухие пальцы. — Пойми, пока я не найду какого-нибудь хода, чтобы отбить эту коварную атаку святош, мне не до веселья. Конечно же, при дворе я никому не подаю вида, но с тобой-то я могу быть откровенен, не правда ли? — Мануэль вновь сел на диван на этот раз вплотную к своей возлюбленной. Желание все больше начинало разбирать бывшего гвардейца.
— Твоя правда, хабладорито, твоя. Но у меня есть и своя. И заключается она в том, что только тот настоящий мачо, кто может бросить все свои печали, да сделать хотя бы раз в жизни действительно то, что хочется ему, а не кому-то другому.
— А разве я…
— Да, милый мой чико, — передразнила королеву Пепа. — Ты никогда не делаешь того, что может не понравиться королеве по-настоящему. Даже если тебе очень этого хочется.
— Естественно, ведь от этого зависит мое благополучие и даже жизнь. Но что за намеки, Пепа?
— Какие намеки, Мануэлито?! Я просто говорю, что тебе давно уже следовало бы жениться на мне и дать мальчику свое имя. Или ты скажешь, что тебе совсем не хочется этого?
— Разумеется, я был бы счастлив! — ответил он, уткнувшись взглядом в пышную дразнящую даже сквозь ткань грудь.
— Так сделай это. Ради своего счастья хотя бы. Или ты боишься? Боишься лишиться королевской ласки?
Мануэля передернуло при воспоминании о последнем свидании с Марией Луизой, и он искренне вздохнул.
— Ах, Пепита, к чему такие слова? Ничего я не боюсь. В конце концов, мои постельные обязанности перед королевой давно стоят у меня поперек горла. Эти идиоты Бурбоны делают все, что захотят, а я только отдуваюсь за все их прихоти. Вот отделаюсь от чертовых святош да и уйду в отставку. Однако сейчас сделать это решительно невозможно. Меня тут же упекут в подвалы инквизиции, и на этом все кончится.
— А послушай, Мануэль, — вдруг оживилась Пепа, которая в продолжение всего разговора о чем-то напряженно размышляла. — Если я помогу тебе избавиться от этих святош, ты женишься на мне?
— Да как ты можешь мне в этом помочь?
— Это уж мое дело. А твое ответить: да или нет.
— Мне бы не хотелось впутывать тебя во всю эту гнусную политику.
— Разве меня возможно впутать в политику? Вот глупец! Ты все сделаешь сам. Послушай, если причина твоей нерешительности только в этом, просто пошли подальше всех этих святош — вот и все. Я бы плевала на все это, — при этих словах Хосефа действительно презрительно сплюнула приставшую к губе крошку табака, — а вот малыша не стоит навсегда оставлять бастардом.
— То есть как это, послать подальше? — оторопел Мануэль.
— А так, в Рим. Раз они так любят этого своего Папу, так пусть и катятся к нему и не мешают здесь людям жить так, как им хочется.
— Но… Рим осажден французами, и Папе сейчас не до гостей…
— Неужели ты тоже так считаешь? А я вот думаю как раз наоборот: сейчас он как никогда нуждается в поддержке верных ему людей.
