Взглянув на бутылку коньяка, она почувствовала сильную тошноту. Как ни странно, это помогло ей взять себя в руки и принять разумное решение: нужно куда-то попроситься ночевать.
Только не к родителям – они с ума сойдут, если заявиться к ним в такое позднее время и в таком состоянии.
Перебрав все доступные варианты, Лиза остановилась на своей однокласснице Верочке Симагиной: она не замужем, ложится поздно, а самое главное – у Верочки легкий, незлобивый характер.
Лиза с трудом вспомнила телефон одноклассницы (не потому, что забыла его, а потому, что сейчас ей любые, самые простые действия давались с трудом).
Голос у Верочки был заспанный, она уже легла, но, услышав дрожащий Лизин голос, всполошилась и сразу согласилась, чтобы та приехала к ней ночевать.
Лиза поспешно собралась, вышла на улицу.
На улице было темно, тихо и безлюдно.
Только сейчас до нее дошло, что доехать до подруги в такое время будет совсем непросто – машину поймать в их районе трудно, а общественный транспорт уже не работает.
И тут в конце улицы показалась неприметная серая машина.
Лиза бросилась к краю тротуара, замахала рукой.
Машина остановилась, приоткрылась дверца. Лиза увидела лицо водителя – мрачное, неприветливое, с круглыми совиными глазами и крючковатым, похожим на клюв носом.
Впрочем, выбирать ей не приходилось.
– Подвезете к Пяти Углам? – спросила девушка, наклонившись.
– Садитесь, – водитель шире распахнул дверцу. Лиза опустилась на сиденье и прикрыла глаза.
Мария Антоновна шла по темному коридору со свечой в руке.
Ночной дворец жил своей собственной, бессонной жизнью: где-то тихо поскрипывал рассыхающийся паркет, пел свою унылую песню ветер в печных трубах, печально позвякивали хрустальные подвески люстр. Где-то далеко, должно быть, в библиотеке или в кабинете Дмитрия Львовича, пробили полночь большие напольные часы.
Впереди мелькнула неровная, трепещущая полоска света.
Мария Антоновна приблизилась к неплотно прикрытой двери, постучала в нее костяшками пальцев.
В ее душе, всегда такой решительной и не знающей сомнений, вдруг шевельнулся червячок неуверенности.
– Заходите, сударыня! – донесся из-за двери приглушенный голос.
Нарышкина немного помедлила, но все же толкнула дверь и с непривычной робостью вошла в комнату старой гувернантки.
В углу комнаты рдела темно-красная лампада, освещавшая одинокую икону на стене, скудно обставленное помещение и его престарелую обитательницу.
Впрочем, в этом колеблющемся тусклом свете мадемуазель д’Аттиньи выглядела странно помолодевшей. Она показалась Марии Антоновне выше и стройнее, чем обычно. До самых глаз гувернантка была закутана в черное шелковое покрывало, из-под которого ее черные глаза выглядывали с каким-то странным и даже пугающим выражением.
Посреди комнаты стоял стол, накрытый алой бархатной скатертью. На нем лежали темные карты с непривычным рисунком, стоял бокал рубинового стекла и темная запыленная бутылка.
В углу комнаты шевельнулся какой-то сгусток тьмы. Марии Антоновне померещилась огромная черная собака, лежавшая на полу. Она изумленно вгляделась и тут же с облегчением поняла: то, что она приняла за собаку, была брошенная на пол меховая ротонда, крытая черным бархатом.
