Я не могу ничего сказать. Они пришли за мной, я ничего не могу говорить.
Мама плачет и защищает меня, но они говорят, что должны отвезти меня в участок.
– Это какая-то ошибка, мама. Там разберутся. Я мигом обернусь, – говорю.
Она смотрит на меня и качает головой. Видно, что ей очень больно.
– Правда, ма, – взмолился я.
Хуже всего, что она вспомнила про нож. Она все время упрашивала меня избавиться от него, и я сказал ей, пообещал, что выброшу.
– Пойдем, Эндрю, сынок, – сказал один из копов.
Я встал. Смотреть на мать нет сил. Шина гладит Кропли. Я пытаюсь подмигнуть ей, но она отводит глаза. Она делает это от стыда, как те детишки на утреннем собрании.
Один из копов, похоже, из правых, другой, правда, нормальный, пока мы спускаемся и садимся в машину, все говорит о футболе и все такое. Я, однако, стараюсь не трендеть слишком много, на случай если они пытаются меня разговорить, чтоб я по ошибке не сдал кого. Навстречу идет мистер Юарт в комбинезоне, с ящиком для инструмента. Он видит меня в машине, ускоряет шаг, но я не могу на него смотреть. Я понимаю, как все из-за меня обломаются.
Мы отъезжаем, и я даже рад, что он не успел вмешаться. Он бы постарался помочь, это точно, это бы только еще больше меня смутило. Копы, наверно, его даже не заметили.
По ощущениям – конец света.
В участке они заводят меня в комнату и оставляют одного. Здесь два оранжевых пластиковых стула, как в школе, стол с огнестойким покрытием и бледно-желтые стены. Я не знаю, сколько я здесь пробыл. Кажется, несколько часов. Все, что мне остается, это думать о субботнем вечере, о лице того парня, о Полмонте; о том, каким я был психом, что достал нож, дураком, что отдал его, и просто безумцем, что взял его обратно.
О чем я думал? Облажался трижды за несколько секунд.
Вернулись двое копов, а с ними еще один в гражданском. У него серый костюм и длинная лошадиная харя. На носу у него бородавка, и я не могу от нее глаз отвести. Она наводит на мысль о моих прыщах и о том, как это меня угораздило пойти в «Облака» с такой дулей. Мысли мои останавливаются, голова леденеет, когда этот чувак вытащил из пакета мой нож.
– Это твой нож? – спросил он.
Я просто пожал плечами, но внутри у меня все трясется.
– Очень скоро мы возьмем у тебя отпечатки пальцев, Эндрю, – сказал хороший коп. – К тому же у нас есть свидетели, которые готовы показать, что у тебя был такой же.
За спиной у него по стене ползет муха.
– Кроме того, у нас есть свидетели, которые видели, как ты убегал с места нападения, и другие, которые видели, как ты бросил что-то в мусорный бачок, в котором мы нашли этот нож, – сказал мерзотный коп, барабаня по столу.
– Все это мы к тому говорим, Эндрю, – сказал чувак в гражданском, – что ты можешь значительно облегчить свое положение, рассказав нам правду. Мы знаем, что это твой нож. Ты давал его кому-нибудь той ночью?
Это Полмонт. Я даже не знаю, как его зовут. Полмонт. Он как призрак какой-то. Это сделал Полмонт. Они сами все узнают. Они поймут.
– Нет… – говорю.
Тут снова вступил тот, в гражданском, с бородавкой на носу:
– Я знаю твоего отца, Эндрю. Конечно, он натворил глупостей в свое время, но он неплохой человек. Он никогда не был замешан в таких делах. В нем нету такой злобы, и я не думаю, что она есть в тебе. Я видел парнишку, которому разрезали лицо. Ему порвали все лицевые нервы, и эта сторона будет парализована до конца жизни. Кто бы это ни сделал – это злой человек. Подумай, что бы подумал твой отец. Подумай о матери, сынок, каково ей придется?
Мама.
– Еще раз, Эндрю, давал ли ты этот нож кому-либо той ночью?
Сдавать нельзя.
Муха на том же месте, все еще ползет.
– Эндрю? – повторил злой коп.
– Нет.
Тот, с бородавкой, посмотрел на меня и выдохнул:
– Пусть это будет на твоей совести.
Вот мудак, иду ко дну и сделать ничего не могу. Сдавать никого нельзя. Но кто-то же должен сказать им, что это Полмонт. Они не дадут мне сесть, Дойл и все остальные. Они скажут Полмонту, они все расставят по местам.
Муха слетела со стены.
Я больше не смогу быть мужчиной в доме. В доме больше не будет мужчины.
Мама.
Ебать, что же будет с моей мамой?
– Приходит время, и это случается само собой, сынок, – сказал мой старик сквозь сизый туман сигаретного дыма.
Он был заметно смущен. Это совсем не его конек, но мама настояла, чтоб он усадил меня и поговорил. Она обратила внимание, что я «во власти невыраженных желаний», как она это поняла. Однако для моего бедного отца это была сущая пытка. Я редко видел, чтобы он не мог найти подходящих слов, но сегодня был именно тот случай.
