– Почему отщепенцы называют сортир уборной, ты ж не убираться туда ходишь, – засмеялся Рэб Биррелл.
– Ну да, поссать да вмазаться, – рассудил Джонни.
Терри молча дождался, пока Катрин исчезла за дверями туалета, и повернулся к Рэбу.
– Пиздося костлявая, американская высокомерная сучка…
Рэб Биррелл широко улыбнулся полным курицы-джапфрези ртом.
– А, сменил, бля, пластинку? А как же Катрин то да Катрин это?
– На хуй, отщепенка грёбаная, – сурово проворчал Терри.
Спокойно воспринимать отказ способны не многие, но Терри не справлялся даже не «удовлетворительно».
Глаза Биррелла загорелись, когда он сообразил, в чём дело.
– Да она тебя отшила, ёб твою! Ты уж думал ей присунуть, а она съехала с темы!
– Шибко умная, сучка, думает, что с такими, как мы, можно покрасоваться, когда вздумается…
– Что уж теперь, ненавидеть её за то, что запихнуть тебе не дала? Если б ты каждую, кто тебя отослал, ненавидел, длинный бы чёрный список получился! – Рэб с удовольствием глотнул «Кингфишера», осушил кружку и махнул, чтоб принесли ещё, а Насморк закивал в мрачном восторге.
– Это почему, что для таких, как она, я – плебс, вот почему, – сказал Терри, слегка оттаявший от перспективы выпить ещё за счёт Катрин пивка.
– Да ладно, Терри, это здесь ни при чём. Ты ей просто не понравился, – отрезал Рэб.
– Да нет же, нет, – устало завёл Джус Терри, – не учи меня, Биррелл, я тёлок знаю. Сучёк никто лучше меня не знает. Во всяком случае, из присутствующих за этим столом, – с вызовом заявил он, для пущего эффекта отстукивая пальцами по столу.
– В Америке тёлки другие, – рискнул Насморк, о чём тут же пожалел.
Улыбка Джуса Терри разлилась, как река в устье.
– Отлично, Джонни-бой, вот кто у нас ёбаный эксперт по американской пиздятинке. И сколько ты американок выебал, если сравнить с шотландками. Ну и в чём, скажи-ка нам, разница? – Терри зашёлся сиплым беззвучным смехом, и Рэб Биррелл тоже почувствовал, как трясутся его бока.
Насморк слегла поёрзал в кресле и пошёл на попятный.
– Я ж не говорю, что отымел тучу американок, – заискивающе завёл он. – Я просто сказал, что в Америке тёлки другие… даже вон по телику показывают.
– Хуйня, – рявкнул Терри, – пизда – она и в Африке пизда.
– Слушай, – Рэб решил спасти Джонни от позора, – думаешь, пошла в туалет, засунула два пальца в рот и выблевала всю жрачку в унитаз?
– Пизды ей за такое, – заявил Терри, – в унитаз! Дети, бля, голодают, на хуй, по телику, а какая-то мандавоха такое вытворяет!
– Но ведь так они и делают, такие тёлки. Булимия, или как там это называется, – рассуждал Насморк.
Катрин вернулась из туалета. В какой-то момент казалось, что её вытошнит, но потом это прошло. Обычно она действительно шла в туалет и выташнивала ядовитую пищу, пока та не обернулась жировыми клетками, а те не расползлись гнилью по всему телу. Тёплая текучая тяжесть посреди живота, которая раньше читалась только как болезнь, теперь доставляла ей удовольствие.
– Сегодня в «Тире» хорошая вечеринка, фестивальная, слыхала? – предложил Биррелл.
– Супер. Поклубиться не желаешь, Кэт? Чтоб огоньки зажглись, как в сказке? – рискнул Джус Терри.
– Я, вобщем-то, не одета… но возвращаться в гостиницу тоже не хочется… но… ладно, пойдём, – сказала она. Прожолжать движение, не останавливаться, вот что было сейчас важно.
– Тогда надо наркоты достать. Спидка, таблов, – зашустрил Рэб и, повернувшись к Насморку, спросил: – Позвонишь Дейву?
Терри закачал головйо:
– На хуй спид. Возмите кокоса на потом. Ты не против, Кэт?
– Да почему бы нет, – смирилась Катрин.
Она понятия не имела, куда заведёт это приключение, но приняла решение пройти всё до конца.
Рэб заметил, как лицо Терри исказилось самодовольством.
– Кэт сама из шоу-бизнеса, Рэб. Ей ваш гопницкий спидок не нужен. Теперь – только лучшее.
– Мне спид больше нравится, – заспорил Рэб.
– Ладно, Биррелл, можешь играть в героя рабочего класса сколько хошь. От нас ты за это медаль не получишь, правда ведь, Джонни-бой! – повернулся он к Насморку.
– Ко-ко нюхнуть было б круто, – сказал Насморк. – Разнообразия ради, – обратился он к Рэбу, чтоб хоть как-то смягчить своё предательство.
Вообще-то Насморк плотняком отвисал на спидах, кокос же разрушал его и так непрочные пазухи.
Кролик
Лиза вспомнила, что Энджи как-то рассказывала ей о Безумном Максе, кролике Шарлин, который жил у неё в детстве. Она говорила что-то на отходах, после ночи клубежа и табло-поглощения. Жесть какая-то, из тех историй, что в подробностях не вспомнишь, но мерзкое тревожное ощущение остаётся. Информация, которую можно спокойно слить в папку «наркотический бред».
Что-то там случилось с этим кроликом. Какое-то несчастье, потому что Шарлин даже в школу не ходила какое-то время. Больше Лиза не вспомнила ничего.
И вот Шарлин снова заговорила. Теперь про кролика.
Она рассказала, что любила кролика и что каждое утро первым делом бежала к клетке, посмотреть, как он там. Временами, когда пьяный ор отца или плач матери становился невыносим, она пряталась в глубине сада, прижимала к себе Безумного Макса, гладила его и ждала, пока всё это прекратится.
