– В городе с тётей Брендой. Сегодня её очередь.
– А пап?
Рэб приставил руку к губам и прошептал:
– Он на занятиях на кулинарных курсах.
Девчонка прыснула как обдолбанная. Мне сразу почудился запах хэша, а тут смотрю, у Рэба в руках огромных косяк. Меня не радует, что он стебётся над отцом перед какой-то укуренной коровой. Старик хоть что-то пытается делать. А он ещё тут смолит всякую дрянь, совсем оборзел.
Но устраивать сцены – не для меня.
– Ну и чего поделываешь? – спрашиваю.
– Как обычно, а ты – тренировался?
– Когда должен вернуться отец?
– Фиг знает.
Я вот призадумался, интересно, он спит с этой тёлкой или так просто – тусуется. То, как они расслаблены друг с другом, как смеются ни про что, заставило меня задуматься о нас с Антей. О нашей жизни. Наших деловых отношениях. Бред какой-то: нельзя же завидовать двум лоботрясам, которые, может, даже и не спят вместе.
Теперь я чувствую себя так, как отец, должно быть, весь день себя чувствует, даже сверх меры, и уже начинаю жалеть, что не пошёл с пацанами.
Нет. Сосредоточься. Обознать цель.
У нас с Рэбом разные пути-дорожки.
Ключ повернулся в двери, это пришёл отец.
Подготовка
Три недели я ждал результатов. Я думал, что свихнусь, но столько было суеты, столько других проблем, что я едва заметил, как прошло время. Когда я всё же думал об этом, что чаще случалось по ночам, я не мог понять, насколько оно усилило тревогу и страх, которые я постоянно испытываю уже не знаю сколько лет.
Грёбаных лет.
Тебя заводят, усаживают и начинают успокаивать. Они знают, что делать – они профессионалы. Но как бы хитро они это ни говорили, суть одна.
– У вас позитивный анализ, – сказала мне женщина в клинике.
Я не настолько тупой. Я понимаю разницу между ВИЧ и СПИД. По этому вопросу я знаю практически всё, что нужно знать. Вот что интересно: ты можешь сколь угодно замечать чего-то, но, усердствуя в этом, ты лишь создаёшь пустоту, которая требует заполнения, и информация тайком, подсознательно просачивается сама. Похоже действует и сам вирус. И тем не менее я слышу, как сам говорю:
– Так значит, у меня – СПИД.
Я сказал это почти осознанно, я сделал такой выбор: что-то во мне, что-то светлое и оптимистичное, что никогда не сдаётся, страстно желало выслушать весь расклад про то, что это вовсе не смертельный приговор, про то, как нужно следить за собой, как лечиться и т.д., и т.п.
Однако первая мысль была: ну всё, пиздец. И это странным образом принесло мне облегчение, потому что я чувствовал, что пиздец настал уже давно, и только теперь вот понял как. Всё оставшееся время в клинике в моей голове был только белый шум. И вот я вернулся домой и сел в кресло. Я стал смеяться и не мог остановиться, пока гогот не стал безумным, застрял в горле и обернулся мучительными рыданиями.
Попробовал задуматься о всех: «кто?», «как?», «что?», «где?» и «почему?». Так ничего и не надумал. Прислушался к своим ощущениям. Стал гадать, сколько ещё протяну.
Лучше не начинать.
Какое-то время просто тупо сидел, думал о неоконченных делах.
Да, лучше держаться. Пока все темы не разрулю.
Я уже перестал тешить себя иллюзией, что смогу сделать что-то полезное. Вытащил бутылку скотча и налил. Виски неприятно обожгло горло и пищевод. Вторая прошла получше, но страх не отпускал. Кожа липкая, воздуха не хватает.
Я всё уговаривал себя, что это просто ещё один день, который сменит ещё одна ночь в долгом тёмном танце, тянущемся в неизвестное, куда дальше, чем ты можешь видеть. Жизнь продолжается, говорил я себе, и, может, я протяну ещё довольно долго. Однако, вместо того чтоб успокоить меня, эта мысль вызвала ужас, который практически разрушил то немногое, что от меня ещё оставалось.
Жить я, может, и буду, но лучше уже не станет.
Ты не представляешь, насколько крепко цепляешься за якорь надежды, пока не лишаешься последней. Ты уничтожен, выпотрошен и как будто уже не принадлежишь этому миру. Как будто в тебе уже не осталось веса, чтоб держать тебя на этой земле.
Реальность распадается на составляющие, и твоё зрение передаёт лишь размытый отпечаток, после чего непременно концентрируется на безнадёге, крайностях и космосе. Начинаешь хвататься за всё подряд, за всякий бред, не важно, лишь бы казалось, что в этом можно найти какой-нибудь ответ: из кожи вон лезешь, чтобы понять своё назначение.
На стене напротив как будто есть ответ на вопрос о моём будущем. Самурайский меч и арбалет. Висят там на стене и пялятся на меня.
Я снял со стены большой самурайский меч. Вынул из ножен и посмотрел, как клинок сверкает на свету. Лезвие тупое, даже масла не отрежешь. Подарок Терри, он где-то стырил его для меня.
Но ведь лезвие так легко заточить.
Арбалет совсем не такой декоративный. Я снял его, он такой увесистый, вставил двухдюймовую стрелу, прицелился и, выстрелив, попал в красное посередине мишени на противоположной стене.
Снова сел, стал думать о жизни. Попробовал вспомнить отца, его мимолётные визиты.
– А когда приедет папа? – спрашивал я маму в нетерпении.
