Как примирить свободу человека и волю Божью? Свобода человека есть безмерная ответственность каждого за свои деяния, воля же Господня судит людские деяния, совершенные без принуждения. Но что определяет человеческие деяния? Автор пытается разобраться в этом и в итоге… В небольшой привилегированный университет на побережье Франции прибывают тринадцать студентов — юношей и девушек. Но это не обычные люди, а выродки, представители чёрных родов, которые и не подозревают, что с их помощью ангелу смерти Эфронимусу и архангелу Рафаилу предстоит решить давний спор. «Любой подлец обречен и погибнет» — уверен демон зла. «Любой может спастись» — полагает архангел. В итоге — каждый из тринадцати, наделенный свободной волей, творит, что вздумается, каждый — не управляется, но лишь направляется незримыми силами Добра и Зла. В каждом студенте Меровинга — чёрный дар, выделяющий его, и столкновение этих дарований порождает калейдоскопической ряд страстей, смертей, убийств… Но — не только. Ведь каждый свободен, и быть подлецом или не быть им — выбирает он сам… Автор предупреждает, что роман — сложен и несколько заумен, это совсем не «фэнтези для девочек…» Чёртова дюжина персонажей — тоже непростое испытание для читателя, за что автор сразу просит прощения.
Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды;
не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня
свидетели лживые и дышат злобою.
Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых.
…Узловатые старческие пальцы вцепились в чёрный могильный камень и медленно сдвинули его с места. Бурая жаба, сидевшая под ним, не успев подпрыгнуть, была схвачена и спрятана в ветхой корзинке из ивняка, где уже под ветошной тряпицей лежали ягоды бересклета, пучки болотного веха, соцветия болиголова, привядшие колокольчики дурмана да коробочки мака. Старуха неспешно двинулась вдоль кладбищенской ограды и вновь остановилась под старым тисом, начав ворошить траву кривой клюкой. Между стеблями травы виднелись алые шляпки мухоморов. Они тоже были опущены в корзину.
Около свежей могилки ребенка Анриетты Леже, умершего через несколько часов после появления на свет, старуха снова остановилась. «Хорошо сработала Верье-повитуха…» На темнеющем небосклоне уже взошла луна. Немолчно звенел хор ночных цикад. Из тени ограды выступили люди с лопатами, старуха молча указала костлявым пальцем на могильный холмик.
…При едва тлеющей лучине и огне из печи трудно было рассмотреть лица пятерых, собравшихся около кипящего котла. Бурая смесь то вспухала огромными волдырями, то вскипала зеленоватой пеной. Старуха долила в котел почти прозрачное масло с темной закопченной сковороды. Варево заклубилось розоватым паром и загустело. Остудив зловонную мещанину, собравшиеся, раздевшись, начали втирать её в кожу.
…Черная смерть, казалось, вырвалась из ада. Городишко Шаду накрыла волна ужаса, кварталы заполыхали, целые семьи находили зверски убитыми в постелях в дочиста ограбленных домах. Никто не понимал, откуда пришла беда, лишь однажды в дыму пожарища были замечены очертания согбённой старухи с кривой клюкой и силуэт высокого, очень худого человека. Несколько перепуганных горожан утверждали, что перед пожарами по тёмным улицам проносились пятеро волков, но их словам мало кто поверил. Всё, что сумели горожане — послать сына кузнеца в соседний город к епископу с мольбой о помощи.
Город был спасён прибытием небольшого отряда инквизиции во главе с человеком со странными, отсутствующими фиалковыми глазами, все время ходившим в одной и той же ветхой доминиканской рясе и откликавшимся на имя Рафаил. Пятеро обезумевших горожан были схвачены и водворены в тюрьму, старуха тоже задержана. В её доме нашли закопанными под порогом несколько детских скелетов, а горшки в чулане были заполнены зловонными смесями ядовитых трав да трупиками сушёных жаб и летучих мышей. Из пятерых арестантов, бесновавшихся в камере всю ночь, троих наутро нашли мёртвыми. Двое сошли с ума. Старуха городским судом была приговорена к сожжению.
Весь городок собрался на площади. Доминиканец торопил палача и призывал собравшихся молиться о милости Божьей к несчастной, отвернувшейся от креста Господня, презревшей безграничность милосердия Божьего… Привязанная к столбу старуха молчала, угрюмыми и тусклыми глазами озирая толпу.
Пламя уже охватило поленницу, когда в толпе появился человек лет сорока в чёрном плаще. В толпе зашептались: уж очень незнакомец изломанными бровями над сумрачными веждами, крючковатым носом да худым бледным лицом походил на дьявола. На миг доминиканец и человек в плаще встретились глазами, и в это мгновение раздался жуткий утробный вой старухи, а налетевший невесть откуда порыв ветра разметал искры пламени по всей площади. Попадая на лица и руки собравшихся, прожигая ткань одежды, они опаляли кожу. В суматохе никто не заметил, куда пропал похожий на чёрта незнакомец. Исчез и инквизитор со своим отрядом.
Со смертью старухи бесчинства прекратились. Но отметины от ожогов не исчезли, оставшись на лицах и телах некоторых детей и взрослых тёмными пятнами.
Одинаковой и весьма странной формы, напоминавшей маленькую подкову.
…Эфронимус, сумрачный высокий брюнет на вид лет сорока, облаченный в бесформенную тёмную хламиду из струящейся шелковой материи, отчасти скрывавшую его скелетообразную худобу, откинувшись в кресле с бокалом в руках и глядя сквозь него на закат, внешне не проявлял признаков нетерпения. На его лице с крючковатым носом и густыми, словно переломанными пополам бровями, оттенявшими чёрные круглые глаза, застыли бесстрастие и скука.
Сумерки сгущались. Он лениво посмотрел на фитиль. Свеча вспыхнула.
