Но Берилл только посмотрел на рассказчицу с такой сострадательной улыбкой, что любопытство слушателей достигло крайнего напряжения. Сам главный надсмотрщик за носилками и кладью заинтересовался до такой степени, что потребовал молчания резким окриком «Смирно!».
Все затихли, и под навесом слышался только вой ветра, редкие оклики часовых и голос вольноотпущенника. Он специально понизил его, чтобы придать больше драматизма своему рассказу. Он начал напыщенным дифирамбом Антонию и Клеопатре, напомнив слушателям, что император — потомок Геркулеса. Александрийцам известно также, что Клеопатра и Антоний достойно носят звания «Новой Исиды» и «Нового Диониса». Да и лицом, и станом Антоний похож скорее на бога, чем на человека.
Как Диониса его в особенности почитают афиняне. Там есть в просцениуме театра огромный барельеф, изображающий битву гигантов — произведение знаменитого старинного скульптора, — и вот из этого барельефа буря вырвала на днях одну из фигур. И чью же именно? Диониса, смертный образ которого олицетворяет собой Антоний. Сегодняшняя буря — дыхание ребёнка в сравнении с ураганом, оторвавшим изображение бога от твёрдого мрамора, но природа соединяет все свои силы, когда хочет показать недальновидным людям знамение грядущих, мир потрясающих событий.
Последние слова он слышал от своего господина, учившегося когда-то в Афинах. Они вырвались у него, когда пришла весть о другом зловещем предзнаменовании. Цветущий город Пизаура…
Но тут его перебили, так как многим уже известно было, что этот город погрузился в море, причём, однако, жалели только о несчастных жителях.
Берилл спокойно выслушал их и на вопрос, какое же отношение имеет это событие к войне, — только пожал плечами, но когда и старший надсмотрщик пожелал узнать его мнение, отвечал:
— Это знамение потому поразило нас, что мы знаем, как возникла Пизаура. Этот злополучный город, поглощённый Гадесом[49], принадлежал, собственно, Антонию, который его основал.
Сказав это, он окинул собеседников победоносным взором. На всех лицах читался ужас; одна служанка даже взвизгнула, кажется, впрочем, потому, что ветер вырвал из железного кольца факел и опрокинул его на землю рядом с девушкой.
Напряжение достигло крайней степени, а между тем по лицу Берилла видно было, что он ещё не выпустил последней стрелы из колчана.
Служанка, крик которой испугал и других собеседников, пришла в себя. Должно быть, ей очень хотелось услышать ещё что-нибудь страшное, потому что она бросила на рассказчика выразительный взгляд, как бы умоляя его продолжать.
Он указал на капли пота, выступившие на её лбу несмотря на пронизывающий до костей ветер, и сказал:
— Тебя один рассказ об этих вещах бросает в пот. Каменные статуи куда твёрже, но и в них есть душа. Они могут приносить нам добро или причинять зло, смотря по тому, благосклонны ли они к нам или враждебны. Всякий, кому случалось с мольбой простирать к ним руки, об этом знает. Есть такая статуя в Альбе. Она изображает Марка Антония, в честь которого воздвиг её город. И вот этот каменный двойник нашего повелителя знал, что тому угрожает. Да, да, вот послушайте. Дня четыре тому назад один корабельщик сообщил моему господину — я сам слышал этот рассказ — о том, что ему привелось видеть собственными глазами. Статуя Антония в Альбе обливалась потом. Горожане пришли в ужас, толпились около статуи, пытались осушить её: напрасно! Крупные капли пота струились с неё в течение нескольких дней. Каменная статуя чувствовала, какая участь предстоит живому Марку Антонию. Ужасно было смотреть на это, говорил корабельщик.
Тут рассказчик вздрогнул, как и все слушатели. Послышался резкий звук ударов в медный диск. Спустя секунду все были на ногах и спешили по местам.
Сановники, ожидавшие в зале, тоже засуетились. Все молчали или шептались. При звуках сигнала краска сбежала с лиц, и без того серьёзных и озабоченных. Каждый избегал смотреть на другого.
Архибий первый увидел красный сигнал на башне Фароса, возвещавший о прибытии царского корабля. Так рано его не ожидали. Но вот он прошёл мимо Фароса в гавань. Это был тот самый адмиральский корабль, на котором старые ласточки до смерти заклевали молодых.
Его мощный корпус лишь слабо покачивался на волнах, хотя они вздымались высоко даже в защищённой гавани. Должно быть, опытный лоцман провёл его среди мелей и рифов восточной части рейда, так как он не обогнул, как обычно, Антиродос, а прошёл между ним и Лохиадой, направляясь прямо к входу в царскую гавань. Служители поспешили подлить смолы в сковороды, чтобы осветить кораблю путь. Собравшиеся на берегу могли теперь ясно видеть его очертания.
Это был несомненно корабль Антония, а в то же время как будто и не он.
Хранитель печати Зенон, стоявший подле Иры, указал на корабль и сказал вполголоса:
— Точно женщина, которая, оставив родительский дом в пышном свадебном наряде, возвращается горькой вдовицей.
Ира выпрямилась и отвечала резким тоном:
— Нет, точно солнце, окутанное туманом, который скоро рассеется.
