Клеопатра полностью

Корабль ждал их не на море, а на Ниле. И здесь История сливается с чистейшей романтикой, так что пересказывать ее, опуская романтические подробности, становится невозможно по одной простой причине: Лагиды всегда смешивали искусство политической власти с искусством постановки самых что ни на есть театральных мизансцен. Для своих поездок по Нилу — которые были чисто политическими акциями, поскольку речь шла о том, чтобы показаться народу в образе Исиды Осириса, то есть продемонстрировать свое всемогущество как людей-богов, — они соорудили, из лучшей кипарисовой и кедровой древесины, доставленной с Кипра и Ливана, прекрасно сбалансированный корабль длиной в девяносто и шириной в сорок метров, украшение их флота, и прозвали это судно таламегой, «гигантской супружеской спальней», имея в виду его огромную и роскошную каюту. На время Александрийской войны это драгоценное судно, наверное, предусмотрительно спрятали в каком-нибудь укромном месте, потому что, когда Клеопатра предложила его Цезарю, оно сохраняло все свое былое великолепие. И в тот миг, когда весла начали размеренно погружаться в воду и роскошная таламега заскользила меж нильских берегов, сопровождаемая четырьмя сотнями судов, на которых разместились придворные и римские легионеры, Цезарь, несомненно, подумал, что достиг не только пределов пространства, но и пределов времени.

Теперь наступил черед триумфа Клеопатры; другим царицам, жившим прежде нее, порой удавалось поймать в свои сети безумцев войны, остановить на какое-то время маньяков власти, но в этот миг она превзошла их всех: сейчас она увозила своего гения в путешествие, которое напоминало восхождение к вечности.

А между тем тот, кому она подарила это дивное приключение, был одним из первых людей на земле, которые поняли, что в нашем мире все меняется, что время не кусает себя за хвост, а формирует себя, конструирует себя посредством меча, законов, выборов, декретов, амбиций: короче говоря, что существует сила по имени История, которая зависит от людей, а не от богов. И этого Цезаря, который был в подлинном смысле homo historicus[53], этого политического гения, на много веков опередившего свою эпоху, Клеопатра в мгновение ока перенесла в безвременье. После душного и тесного пространства осажденного дворца ему хотелось простора, нескончаемой протяженности нильской долины и пустыни; и вот, когда он взошел на этот корабль, так похожий на священную барку богов, перед ним открылось неподвижное время пирамид, храмов, сфинксов, обелисков — сей географический горизонт не только каждый миг давал новую пищу для его ума и воображения, но и стал для него образом той самой нерушимой вечности, которую он хотел сделать фундаментом своей будущей империи.

Двое влюбленных еще никогда не переживали таких чарующих моментов, как сейчас, когда они, никуда не торопясь, медленно перебирают нескончаемые четки сокровищ Египта: гробницы, храмы у кромки воды, священные росписи, таинственные письмена, разделенные крошечными бусинками лотосов и крокодилов… О том отрезке пути, что предшествовал их прибытию в Фивы, никаких сведений у нас нет — как будто время и впрямь растворилось в речном потоке. Но там, в древней столице фараонов, История внезапно настигла Цезаря и Клеопатру. Царица встретила жрецов, которые в памятные месяцы изгнания предоставили ей убежище, и должна была их успокоить, убедить в том, что римлянин не представляет угрозы для традиционного порядка вещей, что он не претендует на верховную власть, а, напротив, попытается им помочь после страшных лет засухи, опустошавшей долину. Но все оказалось просто: факт беременности царицы (она была уже на шестом месяце) жрецы восприняли как благоприятный знак, а комедия, которую Цезарь разыграл в самом начале войны, когда заявил о том, что возвращает Кипр Египту, показалась им достаточной гарантией того, что римлянин будет уважать независимость страны и не нарушит мир. Может быть, именно во время этой поездки Клеопатра договорилась со жрецами Гермонтиса о том, что ее сын — если Исида в своем милосердии позволит ей родить мальчика — будет признан сыном бога Амона, воплотившегося в земного отца ребенка, Цезаря. Великий дипломат наверняка не остался безучастным к этим переговорам: прибыв в Фивы, он немедленно принес жертву богу, который, как считали египтяне, уже обитал в его теле…