Я делаю мысленную пометку – и невольно вздрагиваю. Я так привыкла анализировать слова окружающих, что делаю это машинально, даже в кругу семьи. «Ты в безопасности, всё закончилось». Я постоянно твержу эти слова. Их ритм слегка меня успокаивает.
Папа продолжает стоять.
– Как тебе твоя нога? – спрашиваю я.
Он почесывает голову.
– Ну, в ближайшее время возвращать не собираюсь, – говорит папа, расплываясь в непривычной улыбке. – Но к ней надо привыкнуть. Целительница помогает мне приспособиться.
– Хорошо. Очень хорошо.
Я никогда не стыдилась папиного увечья. Оно значило, что он жив и призыв ему не грозит. Столько других отцов, включая отца Килорна, погибли на никому не нужной войне, а мой выжил. Став калекой, он злился, тосковал, проклинал свое кресло. Он хмурился чаще, чем улыбался, и все считали его угрюмым нелюдимом. Но папа был живым человеком. Некогда он сказал мне, что жестоко вселять надежду, которой нет. Он не надеялся снова встать, сделаться таким, как прежде. И вот он стоит – как доказательство того, что надежда, даже самая крошечная, самая немыслимая, может быть небезответной.
В темнице я отчаивалась. Тратила силы. Считала дни и ждала конца, неважно какого. Но я не утрачивала надежды. Глупой, неразумной надежды. Иногда это была искорка, иногда пламя. Спасение казалось невероятным.
Как и то, что ждет впереди. Путь через войну и революцию. Мы все можем погибнуть в ближайшем будущем. Нас могут предать. Или… мы победим.
Понятия не имею, на что это похоже и на что конкретно надеяться. Я знаю только, что нельзя терять надежды. Это – единственное, что спасает меня от внутренней тьмы.
Я обвожу глазами стол. Некогда я жаловалась, что моя семья не понимает, кто я такая. Я считала себя одинокой, отделенной от всех.
Как же я ошибалась. Теперь я это вижу. Я знаю, кто я.
Я Мэра Бэрроу. Не Мэриэна, не девочка-молния.
Мэра.
Родители тайком предлагают сходить со мной на совещание. Гиза тоже. Я отказываюсь. Это военное предприятие, ничего личного, всё ради дела. Мне будет проще припоминать подробности, если мама не будет держать меня за руку. Я могу казаться сильной в присутствии полковника и его офицеров, но не при ней. При маме слишком соблазнительно сломаться. Слабость приемлема и простительна в кругу семьи. Но не тогда, когда на кону жизнь и смерть.
Кухонные часы показывают восемь, и перед домом останавливается транспорт с открытым верхом. Я тихо выхожу. Килорн тоже – но со мной он не поедет. Он знает, что это не его дело.
– Чем будешь заниматься сегодня? – спрашиваю я, поворачивая латунную дверную ручку.
Он пожимает плечами.
– В Трайале у меня было свое расписание. Тренировки, занятия с новокровками, уроки с Адой. Когда мы с твоими родными перебрались сюда, я решил, что надо продолжать.
– Расписание, – фыркаю я, выходя на солнце. – Ты говоришь прямо как Серебряная леди.
– Ну, раз уж мы оба такие красивые… – он вздыхает.
Уже жарко, солнце полыхает на востоке, и я снимаю тонкую куртку, которую меня заставила надеть мама. Вдоль улицы растут деревья, покрытые густой листвой; они делают военную базу похожей на богатый городской квартал. Большинство кирпичных домиков, кажется, пусты – их окна темны и закрыты ставнями. Транспорт ждет у крыльца. Водитель опускает солнечные очки и смотрит на нас поверх стекол. Я могла бы догадаться. Кэл позволил мне побыть с родными, но ждать слишком долго он не желает.
– Килорн, – окликает он, приветственно помахав рукой.
Тот отвечает небрежным кивком и улыбкой. За полгода их неприязнь сошла на нет.
– Потом увидимся, – говорю я. – Сравним показания.
Килорн кивает.
– Конечно.
Пусть даже на водительском месте сидит Кэл, который притягивает меня, словно магнит, я иду к транспорту медленно. Вдалеке слышится рев самолетных двигателей. С каждым шагом я всё ближе к воспоминаниям о полугодовом плене. Если я поверну обратно, никто не возразит. Но это лишь оттянет неизбежное.
Кэл смотрит на меня, и его лицо мрачно. Он протягивает руку, помогая мне взобраться на переднее сиденье, как будто я инвалид. Мотор рычит; электрическое сердце транспорта служит мне утешением и напоминанием. Я могу бояться; но я не слаба.
Последний раз махнув рукой Килорну, Кэл трогает с места и поворачивает руль. Мы катим по улице. Ветер треплет его кое-как подстриженные волосы.
Я касаюсь рукой неровных прядей на затылке.
– Ты сам стригся?
Кэл окрашивается серебряным румянцем.
– Я пытался.
Свободной рукой он берет за руку меня.
– Ты справишься?
– Я переживу. Полагаю, все самое важное содержалось в твоих донесениях. Мне только придется заполнить пробелы.
Деревья по обе стороны редеют, улица офицерского квартала превращается в широкий проспект. Слева – летное поле. Мы сворачиваем направо, описав ровную дугу по бетону.
– И, надеюсь, кто-нибудь введет меня в курс… всего этого.
– От некоторых людей ответов надо требовать, а не ждать.
– А вы требуете, ваше высочество?
Он негромко усмехается.
– Они явно так считают.
