– Это… страсть. По—нашему. Домашняя.
Кляпа запищала:
– Всё! Всё, Валюша! Это финал! Ты единственная женщина в мире, которую трахнули через холодец! Я пишу меморандум в галактику! Образец! Кулинарная оргия под шубой!
И в этот момент дверь, пропитанная хлоркой, фосфором и равнодушием, скрипнула. На пороге стояла горничная. Невысокая, в мятом халате, с тряпкой в руке и с лицом, на котором застыла вся гамма чувств – от отвращения до трансцендентного ужаса.
Глаза её расширились до такой степени, что в них можно было войти не просто Министерством чрезвычайных ситуаций, а с полным батальоном, палатками и кухней быстрого реагирования. Зрачки побледнели, брови задрались к линии роста волос, рот приоткрылся, словно организм пытался одновременно вдохнуть, прокричать и осудить. Она шагнула вперёд, потом резко отпрянула, как будто её ударило током не от происходящего, а от одной только мысли, что это может быть правдой.
На полу, в тишине, напоминавшей музыкальную паузу перед финалом оркестра, лежали два тела, голые, облепленные свекольными и горошковыми фрагментами, как если бы кто—то нарочно решил переписать все известные кулинарные каноны и сделать борщ по—инопланетному – с человеком вместо говядины. У Валентины на колене покоился ломтик яйца, от которого стекал майонез, оставляя след, напоминающий дорожку для насекомых. Сергей Валентинович, с лицом паломника на привале, всё ещё держал в руке ложку, будто пытался отпугнуть этим жестом невесть откуда взявшегося здравый смысл.
– Помогите! – заорала горничная, голос её сорвался на визг, и в нём смешались испуг, непонимание и что—то древнее, как страх перед чумой. – Что здесь происходит?! Это… это ритуал? Вы… вы что, едите друг друга? Это культ? Это сатанисты?! Нет, нет, стойте… Это борщ… Это борщ… Господи, я не должна это видеть! Они варятся! Прямо на простынях! Кто так делает?! Это же гостиница, не скотобойня! Почему везде майонез? Почему яйцо на колене?! У него в руке ложка! Это всё правда, я знала, я чувствовала, что на этом этаже что—то не так! Это не постель – это жертвенный стол! Я пошла, я ухожу, мне не платят за борщевую резню!!
Она вылетела из номера с такой скоростью, будто за ней гнался медведь с кредитной картой. Дверь захлопнулась, и на этаже повисло напряжённое молчание. Где—то вдали кто—то обронил стакан. Майонез продолжал медленно стекать с подушки.
Валя закрыла глаза. Вздохнула.
– Я – не женщина, – прошептала она. – Я – стол.
После ухода горничной они остались наедине с салатом, тишиной и тем особым типом близости, который возникает между двумя людьми, случайно пережившими нечто, попадающее под несколько статей санитарного кодекса. Майонез стекал с одеяла, огурец валялся под тумбочкой, а ложка – всё ещё в руке Сергея Валентиновича – будто застыла в воздухе, как символ поражения и преданности одновременно.
Валя, медленно поднявшись, завернулась в простыню. Ходить по номеру голой и в холодце – не её любимое занятие, но после пережитого ей уже ничего не казалось экстраординарным. Она вытерла майонез с локтя, посмотрела на себя в зеркале, усмехнулась и сказала:
– Ну что ж… корпоратив прошёл успешно.
Сергей Валентинович кивнул. Он уже сидел на краю кровати и, кажется, переваривал не столько компот, сколько весь прожитый вечер. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни похоти, ни смущения – только усталость, доброжелательность и лёгкое, человеческое уважение.
– Простите, – произнёс он, будто подводя итог. – Мне правда казалось, что… ну… гастрономия сближает.
– В принципе, вы правы, – сказала Валя. – Только надо выбрать другой соус. И желательно без лука.
Он рассмеялся. Тихо, по—настоящему. Без надрыва. Как смеются люди, которые больше не притворяются и не пытаются впечатлить.
– Я обещаю, – сказал он, – в следующий раз ужинать будем как нормальные люди. За столом. В одежде. С вилками.
– Салфетки – обязательно, – добавила Валя. – И без крюков.
Они начали убирать. Без суеты. Вместе. Как пара, которая не планировала быть парой, но внезапно оказалась в одной лодке, пусть и забрызганной свеклой. Сменили простыни, собрали огурцы, вытерли подоконник. Ни один из них не пытался анализировать происходящее. Просто принимали его как факт.
К ночи номер стал чище. Не идеально – в щелях всё ещё жили крошки, а в воздухе витал дух уксуса и недосказанности, но ощущение угрозы ушло. Валя села на кровать, вытянула ноги, вздохнула. Он налил ей воды, протянул стакан с той самой неловкой нежностью, что возникает только после падений и крахов.
– Спокойной ночи, Валечка, – сказал он, выключая свет.
– Спокойной, Сергей Валентинович.
– Можно просто Сергей?
– Можно. Но завтра снова по отчётам. Без холодца.
– Договорились.
В комнате воцарилась спокойная тишина – такая, какая бывает между людьми, которые пережили нечто безумное, но нашли в этом собственную версию мира. Не было ни обещаний, ни пафоса – только усталое принятие, добрый абсурд и ощущение, что в этой ночи, при всём её фарсе, родилось что—то удивительно человеческое.
