– Ну, прекрасно. Если ты сейчас же не начнёшь излучать хоть какой—то феромонный сигнал, у таксиста сработает тревожная кнопка. У Паши – комплекс спасателя. А у меня начнётся мигрень с отказом миссии. Держи себя в руках, Валентина. Я в тебя столько вложила, что могла бы уже получить налоговый вычет.
Машина в это время мчалась в сторону окраины. За окнами – унылый пейзаж спящих ларьков и вечно строящихся многоэтажек. Всё, что попадало в поле зрения, казалось серым – от асфальта до неба, от лиц прохожих до рекламных щитов, предлагавших «всё для праздника» в пятнадцати оттенках одиночества. Панельный дом, к которому они подъехали, светился как замок усталости. Над подъездом висела вывеска «Молоко 24», неоновая, как напоминание о том, что даже в ночи бывают бессмысленные надежды.
Паша галантно расплатился, сказав таксисту: «Спасибо, батя. Желаю вам весёлой жизни». Валентина вылезала из машины медленно, будто шаг в сторону подъезда приравнивался к прыжку с парашютом без парашюта. Колени дрожали, каблуки вцеплялись в землю, как будто хотели убежать отдельно.
Кляпа на прощание буркнула:
– По шкале тревожности ты сейчас между «впервые в женской бане» и «на сексе с преподавателем по физре». Молодец. Продолжай в том же духе, и ты станешь моей лучшей инвестицией. Или, на худой конец, красивой катастрофой.
Валентина вдохнула, как перед казнью. И пошла – неуверенно, неуклюже, но всё—таки пошла. В голову стучали три слова: «я не готова». Сердце вторило: «плевать». А Кляпа нежно добавляла четвёртое: «поздно».
Дверь открылась с хрустом, как будто противилась впустить свидетелей, и Валентина сделала шаг в пространство, которое, скорее всего, не считало себя жилым. Запах ударил сразу – смесь носков, хвойного освежителя, дешёвого геля для душа и чего—то, подозрительно напоминающего шаурму, забытую в сумке два дня назад. Впрочем, шаурма могла быть метафизической – ощущение тоски с примесью лука и майонеза витало здесь на уровне климата.
Открылась не квартира – открылся архив холостяцкой эволюции, застывший на стадии «человек умелый, но неубранный». У входа торжественно висела штанга, как флаг независимости. На ней сушились футболки с логотипами спортклубов, пара трусов с героическим принтом и носок, который висел один и смотрел на Валентину как бы укоризненно, как бы по—братски, как бы вызывающе. Из кухни тянуло не просто запахом еды – это был запах капитуляции: борщ, давно сдавшийся времени, чайный пакетик, разбухший до уровня философского символа, и кастрюля, в которой, по всей вероятности, обитала последняя надежда на макароны.
На полу – тапок. Один. Второй либо сбежал, либо был съеден. Валентина стояла, как археолог, вступивший на территорию, которую не трогали цивилизация и влажная уборка. Глаза скользнули по стенам: постеры с бойцами ММА и нарисованными девушками, чьи юбки выглядели так, как будто художник сильно торопился – или наоборот, слишком увлёкся. Телевизор, покрытый пылью эпохи, гордо демонстрировал надпись «Здесь был Саня», выведенную пальцем, которому явно было скучно. Паутина в углу люстры тихо колыхалась от сквозняка, словно махала рукой: «Беги, пока не поздно».
Валентина напряглась, как будто кто—то сунул ей в руки диплом санитарного врача. Внутри, на инстинктивном уровне, щёлкнул рефлекс – прибрать. Поднять, оттереть, навести порядок, вызвать СЭС. Но тут же включилась блокировка: это не её территория. Она здесь по миссии, а не как доброволец—дезинфектор. И в этот момент в голове тихо, но с презрением, фыркнула Кляпа:
– Если планета Кляпы не погибнет от демографического кризиса, то точно от аллергии на твой домостроевский зуд. Тряпку из глаз выкинь. Глаз оставь.
Паша между тем, довольный собой и реальностью, вошёл внутрь с тем же настроем, с каким кот возвращается в коробку – уверенный, что здесь всё под контролем. Подхватил с кресла кипу одежды, не глядя, сгрёб в кучу и засунул под кровать, как будто под кроватью у него живёт специальный монстр—прачка. Затем хлопнул подушкой по дивану, отчего с неё взлетела пыль, перелившаяся в луче света как торжественный салют по случаю деградации быта.
– Ну что, чайку? Или сразу? – бодро спросил он.
И в этом вопросе не было ни двусмысленности, ни намёка. Он просто предложил – чай или всё остальное. Как будто не видел разницы. Как будто оба варианта – часть одной непрерывной бытовой процедуры: зашёл, разделся, посидел, полюбил.
Голос у него был простой, без романтической закваски, без попытки обольщения. Это и пугало. Он не играл в игру. Он просто жил. И предлагал ей войти в его жизнь, не меняя обстановки, не пряча грязное, не настраивая освещение. Просто – заходи, вот я, вот ковёр, вот шорты.
Валентина стояла на пороге, стискивая сумочку обеими руками, будто держала ею плотину эмоций. И мысленно повторяла как мантру: «Назад. Срочно назад. Скажи, что у тебя аллергия на… на всё. На духи. На трусы на люстре. На пятна в форме Австралии на скатерти. Скажи, что тебе звонит кошка. Что ты оставила плиту. Что забыла выключить стирку, не включив её».
