Дверь распахнулась, и появился Гриня – в мятых джинсах и свитере с вытянутыми рукавами, который отчаянно претендовал на статус «домашний уют», но больше походил на одежду человека, который всё ещё верит, что воскресенье – это не обман. Волосы топорщились, как после сна или внезапного самоанализа. Он кивнул – слишком быстро, словно хотел извиниться за всё, что произойдёт дальше. Валя пробормотала «привет» с такой интонацией, как будто не уверена, как это слово работает в реальной жизни. Она прошла внутрь, стараясь не споткнуться о напряжение, которое уже натянуло её движения, как струны. Каждый шаг казался чуть громче, чем нужно, как будто каблуки тоже нервничали.
Квартира встретила её тишиной и нейтральным запахом – ни ароматизаторов, ни запаха еды, только лёгкий привкус вчерашнего отсутствия смысла. Обстановка выглядела так, будто её собирали по инструкции от человека, который никогда не жил дольше трёх месяцев в одном месте: стол, табуретка, один диван, телевизор без пульта. На подоконнике кактус – живой, подозрительно зелёный, с жёлтым бантом. Валя, не найдя, за что зацепиться, кивнула на кактус, как будто обсуждала экспозицию в музее современного отчаяния.
– Присаживайся, – сказал он, указывая на диван, на котором не было ни пледа, ни подушек, ни следов того, что здесь кто—то когда—либо отдыхал.
Он достал бутылку вина. Белое полусладкое, с этикеткой, где было больше золота, чем вкуса. Он привычно потянулся за штопором, но, открыв ящик, понял, что его нет. Пришлось импровизировать – в ход пошёл нож для масла, и вся процедура напоминала вскрытие времени – с треском, с давлением, с внезапным «оп!» и брызгами на его свитер.
Валя кивнула на бокал, будто подтверждая: да, я взрослая женщина, и мне всё равно, что это вино похоже на жидкий мармелад для беззубых. Первый тост – за встречу. Столкновение бокалов получилось каким—то стеклянным – в нём не было звонкости, только звучание осторожного примирения. Второй тост – за школу. Он сказал: «Иногда хочется туда вернуться». Валя добавила: «Но только с огнемётом».
Они смеялись. Сначала вежливо, потом уже громко, будто кто—то разрешил отпускать шутки без страховки. На третьем бокале начались «а помнишь…»: про физичку с фиолетовой помадой, про столовские макароны с эффектом восстановления желудка, про ту контрольную, где все списали, кроме Вали. Она впервые произнесла:
– А помнишь, как ты кидал мне жвачку в волосы?
Гриня смущённо усмехнулся, потёр затылок, словно снова ощутил в пальцах липкую массу вины.
– Конечно помню. Я до сих пор несу за это ответственность. Даже когда выбираю зубную пасту – беру самую дорогую. Чувство вины, видимо, требует отбеливания.
Валя рассмеялась, но с лёгкой сдавленностью в голосе. Она помнила, как в тот день жвачку отрывали с волос вместе с прядями, как плакала в туалете, как потом ходила с криво обрезанной чёлкой, потому что парикмахер сказала: «Ну а что вы хотели?».
– Ты выбрал мне стрижку под ноль, – сказала она, всё ещё улыбаясь, но теперь это была та улыбка, за которой прятались девичьи обиды. – Я тогда спряталась в капюшоне и месяц ходила с опущенным подбородком. Даже в класс не заходила до звонка.
Он кивнул медленно, глядя в бокал.
– А ты выбрала мне стыд на всю жизнь. Потому что когда я увидел, как ты обошла меня в олимпиаде по истории, с этой своей половинной чёлкой и взглядом, будто я существую только в приложении к партам… Я понял, что просто хотел тебя достать. Чтобы хоть как—то обозначиться.
Он посмотрел на неё уже без улыбки, с тем выражением, с которым взрослые люди смотрят в свои старые дневники.
– По—моему, – добавил он чуть тише, – мы теперь в расчёте. Или почти.
Смех снова повис в комнате. Лёгкий. Немного пьяный. С каждым новым глотком вино размывало границы прошлого. Всё, что раньше болело, теперь стало частью фольклора. Вроде бы это были их истории. Вроде бы – их шрамы. Но сейчас – просто сценарии для пьесы на двоих.
– Слушай, – сказал он, доставая коробку со старыми школьными фото. – Хочешь посмотреть?
Валя взяла снимок, где они стояли в третьем ряду – он с кривой ухмылкой, она в свитере на два размера больше.
– У тебя тут ещё была чёлка, – заметила она. – Теперь понятно, куда моя делась.
– А у тебя – взгляд, как у человека, который заранее знал, что однажды придёт сюда мстить.
Он улыбнулся. И вдруг на секунду стал тем самым школьником, только с морщинкой у глаза и лёгким привкусом тоски по простым временам.
– О, помнишь урок ОБЖ, когда Макаров застрял в противогазе? Его уши стали сиреневыми, а учитель сказал, что это нормально, «главное – не паниковать». А потом ты написала ему записку: «Макаров, ты теперь в два раза ближе к фиалке, чем к человеку». Я орал так, что нас выгнали обоих. А он с тех пор не может смотреть на сирень.
