На это Каури охотно согласился. Он отдал кору Тохоре, а сам оделся в гладкую серую шкуру кита. С тех пор у дерева-великана так же много смолы, как у кита жира, а у кита шкура вся в складках.
— Ты говоришь — гиганты, которые крутят воду? — отозвался я. — Мы называем их океанскими подземными извержениями и землетрясениями.
— Они живые, как и всё на свете, — ответил он. — Кракен, о котором ты вспоминал, — он ведь тоже живой. Эти существа — самые сильные создания Тангароа, которых он будит в наказание людям. А вот дети Тане куда как незлобивы. Они постоянно добры к тем, кто любит сад их отца. Только вот в тех местах, где им негде жить, власть забирают злобные ветры. Слезы Отца-Неба падают на голую землю, вымывают плодородную почву и обнажают кости Матери-Земли, и тогда Папа уже не может прокормить ни одно живое существо. Это не месть — просто неизбежность.
На мою лодку согласилось пустить себя не такое уже большое дерево, что меня слегка утешило. С другой стороны, слишком мало оно пожило на суше, думал я. Надо будет с ним кровно породниться. Вместе будем играть если не с большими китами, то с дельфинами.
И еще я размышлял над тем, не помру ли я от голода (точно нет — поститься мы с отцом можем хоть сколько, а для телесной радости меня загрузили едой едва ли не по самые борта), не замерзну ли я в моем одиноком плавании по водам, омывающим самый холодный материк планеты, что будет, если лодка опрокинется (не забывайте, что я в каком-то смысле железный и очень тяжелый), и не стоило бы подогнать вертолёт к самому вертдомскому порогу, чтобы забрать среднюю пару Кьяртановых деток.
И решил, что вот последнего точно делать не стоит.
Забудьте, что я сказал вам о наших принцах и принцессах. То есть насчет первой пары, молодого короля и его братца, и еще четырех всё верно. Похожи, как горошины из одного стручка. Но вот средняя парочка… Моргэйн Злосчастный, которого поименовали в честь принца, что отважился вызвать на смертельный поединок тирана-папочку со всеми вытекающими из того последствиями. И Моргиана, почти что колдунья Моргана, сестра короля Артура, обманом зачавшая от него сына-отцеубийцу Мордреда. Кьярта отговаривали все, вплоть до его собственной жены, которая тоже не хотела дурных предзнаменований. Ну назови ее хотя бы Моргэйной, просила мужа Зигрид. Только тот уперся — и ни в какую. Мол, удвоить имя — удвоить и несчастье. А почтить память отца ему ох как хотелось…
Вот и получились у него живые символы сотворенных беззаконий — неуёмные, неукротимые и прекрасные создания. Червонное золото кудрей, глаза-изумруды, нежная смуглота плоти. Сестра вышла на свет минутой раньше брата и с тех питала к нему ярко выраженные материнские чувства — вот, наверное, еще зачем понадобились разные имена. От сглазу.
От услуг наших новых туземных друзей я тоже решил отказаться.
Почему, спросите?
Рисковать — так хотя бы одним собой.
ГЛАВА VI. Антарктида
Я живой и пока не хочу умирать.
Я свободу обрёл. Надо путь избирать.
А повсюду стоят, как большие гробы,
типовые проекты удачной судьбы.
И. Губерман
И вот я оттолкнулся от знакомого берега и поплыл в неизвестность, слегка подгребая веслом вроде байдарочного. Лодка оказалась ходкая и послушная рулю, что я пока закрепил, прямой парус, сотканный из того же новозеландского льна, чутко ловил ветер. Огнедышащие горы на дальнем горизонте сменились ледяными — вернее, оплывшими льдинами, хотя и громадными. Я вспоминал поэта Бродского — как он говорил об айсберге, влюбленном в теплое течение Куросиво. Эти льдины обступали лодку, но не осмеливались касаться ее бортов — между нею и ими постоянно играли киты. Разумеется, не те, огромные, а что-то вроде крупных косаток с атласистой спиной, большеголовых и с какими-то странными плавниками, чуть похожих на ладони. Впрочем, я не зоолог, а то бы еще призадумался, куда нас с лодочкой ведут эти игривые пловцы по морской пашне и ниве.
Пашне и ниве… Я думал об этом, будто я сам был из ба-нэсхин, что живут своим морем и кормятся с моря. Повсеместно в Вертдоме периодичность размножения была равна примерно шестнадцати годам, а биологическая продолжительность жизни — восьмидесяти. Если бы не склонность вертдомцев всех рас, водных и сухопутных, размножаться на пределе опасности, они бы уж давно заполонили бы не только сушу, но и окружающую их воду. Особенно Морскому Народу становилось всё теснее на их родном кольце соленой воды — а погибшее человечество даже и не думало о том, какие просторы остаются не заселены и не поруганы им. Толклось, бывало, и кормилось по берегам, с опаской пересекало пучину, мусорило на дне. Всё прошло и миновало, милый Августин! Настало время новых людей и новых деяний…
Я так погрузился в розмыслы и расчеты о том, что могут наши моряны сотворить с этими безлюдными просторами, что не заметил изменения пейзажей. Только встав на ноги, я разглядел поверх дельфиньих голов и сияющих вершин нечто совершенно необычное.