Гоги цвел. Загар, заработанный за полевой сезон, въедался так, что не сходил до следующего лета. Черные буйные волосы были на сей раз безукоризненно уложены (знакомая парикмахерша расстаралась – и получила огромный букет белых роз). Сшитый на заказ костюм в незаметную серую полоску сидел как влитой на худощавой фигуре, рубашка была выбрана не белоснежная, а кремового оттенка, что должно было подчеркивать неофициальность обстановки: просто встреча нескольких друзей по случаю юбилея одного из них.
Гостей было немного, и стол от яств отнюдь не ломился: балык, дорогие фрукты в вазочке, дальневосточная икра, марочный коньяк в плоской красивой бутылке, шампанское – спартански просто, интеллигентно и по-современному. Только отец юбиляра, благообразный старичок, глуховатый и согбенный годами, но с орлиным молодым взором, посокрушался:
– Совсем сын от корней оторвался. Разве дома мы бы за таким столом сидели? Вино бы рекой лилось. Шашлык из молодого барашка, виноград, сациви… Сто человек гостей – столы бы пришлось на улицу выносить, под старые вязы.
Георгий рассмеялся:
– Несовременный ты, отец. Тут тебе не Кавказ, тут почти Европа.
И, увидев, что старик вот-вот обидится, обнял его за плечи:
– Подожди, поедем мы еще домой. И гостей позовем, и столы накроем, как положено. Дядя Сандро барашка зарежет… Он ведь жив-здоров?
– Баран?
– Да ну. Дядя Сандро.
– Что ему сделается, старому кобелю. В восемьдесят пять ни одной юбки не пропускает.
Колесниковы чуть опоздали – они позвонили в дверь, когда Януш Гжельский, друг Георгия по многим экспедициям, с сожалением прекратив поглаживать бедро соседки по столу, супруги проректора по науке, потянулся к бокалу для произнесения тоста. Гоги сделал знак гостям продолжать, а сам пошел открывать дверь.
Алла была сногсшибательна. Сиреневый брючный костюм из струящегося креп-сатина ласково облегал ее высокую грудь и упругие бедра. Чуть тронутые темной помадой губы улыбались дерзко и вызывающе. Гоги на секунду остолбенел (ох, а взгляд! – его и ее глаза встретились, будто отточенные клинки), затем подавил рвущийся наружу стон кавказского темперамента и галантно припал к ручке.
– Гоги! – прокричали из гостиной. – Не томи, коньяк стынет!
Он лишь досадливо отмахнулся.
– С днем рождения, – еле слышно произнесла она, протягивая розу на длинном влажном стебле. – Это еще не все… Но – потом.
– Обещаешь? – улыбнулся он пересохшими губами.
– Обещаю.
– Ты великолепна. Как эта роза… Нет, ты красивее! О, здравствуй, Игорь.
Смущенный Игорь Иванович вынырнул из-за спины супруги, пожал руку другу дома и вручил ему пухлую папку.
– Расти большой.
Гоги опешил:
– Это что… наш манускрипт?
– Самая полная версия. Почти дословный перевод.
– Царский подарок. Гм, здесь ведь можно накопать на диссертацию, а?
– Копай, – махнул рукой Колесников. – Дарю.
– А сам что же?
– Да ленив я, господи.
Гоги широким шагом прошел к столу и поднял над головой подарок.
– Януш…
Поляк оторвался от запотевшего бокала.
– Холера ясна… Неужели?
– Да. Перевод нашей находки.
Несколько секунд за столом стояла тишина. Затем все разом, как по команде, возбужденно заговорили. Кто-то даже вскочил, чтобы обнять пунцового от смущения Колесникова и похлопать по плечу.
– Все-таки ты, Игорек, мозга, – вальяжно проговорил проректор Гранин. – Мозга, не отказывайся. Жалко, глуп – по-житейски, я имею в виду. Ты на нашем курсе каждому мог сто очков вперед дать. Аллочка, вы прекрасны! Знаете, я ведь лично списывал у вашего супруга контрольные… И однажды меня за этим занятием вульгарно застукали!
Он расхохотался, а Игорь Иванович скосил глаза и поймал взгляд Аллочки. Взгляд ясно говорил: «Не просто глуп, а клинически глуп. Гранин списывал у него контрольные! Ему можно об этом снисходительно вспоминать: он проректор! Служебная машина с личным шофером, двухэтажная дача за городом, оклад… А ты – просто неудачник. И раз талантливый, значит, неудачник вдвойне».
«Ну и пусть», – подумал он. (Звякали вилки о тарелки, застольный многоголосый разговор тек неторопливо, прерываемый тостами за здоровье.)
– Вы действительно удивительный человек, Игорь Иванович, – проговорил сосед по столу (Колесников напрягся, вспоминая: ах да, Гогин папа, Бади Сергович).
– Почему же? – равнодушно спросил он, ковыряя вилкой салат из крабовых палочек.
– Потому что сын мой, оболтус, прав: материала, собранного вами, вполне хватит на диссертацию… Вы ведь, кажется, так и не защитились в свое время?
– Так вы в курсе?
– Да ну. – Он смутился. – Что я, старый пень, в этом смыслю?
Старик посмотрел на сына и вздохнул:
– Все ему не сидится на месте. Бредит Тибетом… Знаете, я боюсь его отпускать.
Игорь Иванович улыбнулся, представив себе, как суровый папаша каменно стоит в дверях, а Гоги неуклюже пытается улизнуть в узкое пространство между косяком и телом родителя.
– Мы для вас навсегда останемся детьми, верно?
– В-верно, – неожиданно поддержал его Януш заплетающимся языком. – Холера ясна, за родителей!
– Ура! – грянули за столом. – За родителей!
