— Мы упёртые, — снова сказал я. — Нам терять нечего. Ни детей, ни семей, ни кола ни двора, а злости и ярости — выше крыши… а смерти в наши дебильные года не боятся, потому что ещё не жили… Вы не стесняйтесь, Мефодий Алексеевич. — Я это произнёс без издёвки, я правда не чувствовал ни злости, ни страха, ни досады, ни обиды; я правда видел и твёрдо верил, что ему больно и стыдно говорить нам это. — Мы разведка. Тот, кто выжил в первом бою, — уже ветеран…
— Только патронов, гранат побольше, — так же спокойно сказал Сашка, — и взрывчатку возьмём.
— Да, это точно, — поддержал я.
Командир почти неверяще смотрел, переводя взгляд с меня на Сашку и обратно. Потом лицо его задрожало, стало совсем старым, и он встал перед нами на колени:
— Это… ребятки… детки… Христа ради — простите… нас всех простите… весь, это, — мир, что он такой, это… простите, Христа ради…
— Встаньте, пожалуйста, — попросил я.
А Сашка молча поднял командира с колен, и Мефодий Алексеевич обнял нас и прижал к себе… или прижался к нам, потому что Сашка был выше его, а я — выше Сашки.
Дождь шёл третьи сутки. Он был совершенно осенний — холодный и нудный, не очень сильный, но вездесущий, словно не середина июля на дворе, а середина октября, и небо полностью затягивали серые низкие тучи. Но нам это было на руку — в дождь не работают собаки, дождь замывает следы, дождь глушит звуки.
Три дня назад — обстрел гарнизона в посёлке Бокино и взрыв железнодорожной стрелки у того же посёлка.
Позавчера — нападение на полицаев в селе Хвощевка, убито трое плюс староста. Взяты продукты.
Вчера — пущен под откос эшелон с боеприпасами.
Сегодня — на лесной дороге обстрелян конвой из пяти машин в охранении броневика.
Убитых и раненых нет. Есть дождь и постоянное преследование. Позавчера мы даже слышали, как лают собаки, но успели уйти через болото. Я всегда любил собак и никогда не думал даже, что их лай может быть таким страшным — монотонно-металлическим, прыгающим по лесу, как шарик между стальных пластин.
Рэм, Олег, Гришка и я шли через луг. Над мокрой травой висела серая штриховка. Остальные оставались пока в лесу за нашими спинами, прикрывая наше передвижение — впереди тоже был лес, прежде чем войти в него, надо было убедиться, что там нет врага. Шарахнет пулемёт или нет? Я плохо чувствовал ноги, было холодно. К холоду привыкнуть невозможно, врут те, кто так говорит; за то, чтобы стало тепло, я бы отдал всё на свете… кроме своего «МП». А изо рта почти что пар идёт. Костёр бы развести, согреться бы, высушиться, горячего чего-нибудь поесть, хотя бы кипятку выпить… Если откроют огонь сейчас — прыгну вон туда, если сейчас — вон туда…
Дождь рывком усилился, потом так же резко ослабел, но не прекратился. Мне вообще не верилось, что он может прекратиться.
Мне на какое-то время показалось, что Сашка сошёл с ума.
Мы сидели в мокрой яме под валежником, оплетённым вьюнком. Сверху капало. Внизу было мокро. Сухари раскисли. Отвратительно воняло — то ли плесенью, то ли псиной, то ли моим настроением. Я нацелился как раз закрыть глаза и надвинуть капюшон куртки, когда он вдруг сказал, расправляя на колене, обтянутом мокрыми галифе, Кимкин галстук:
— Ребята, примите меня в пионеры…
Хорошо, что я от обалдения не сразу нашёлся, какую ядовитость сказать, потому что все остальные запереглядывались, и Зинка вдруг строго спросила:
— Почему раньше не был принят?
— За поведение. — Сашка продолжал разглаживать галстук и пошмыгивать носом.
— Хулиганил?
— Да нет… так… Но с милицией дел не имел, честное слово.
— Вообще-то мы не имеем такого права, — подал голос Максим Самохин, с гримасой разминая кисть руки (рана у него то и дело кровоточила). — Мы же не отряд.
— Ерунда, — сердито сказала Юлька.
— Не ерунда, а правила… Но вообще-то на войне ими можно пренебречь.
— Тем более что у нас есть комсомолка, — напомнил немного лукаво Гришка, глядя на сестру.
— Хорошо, — со строгой торжественностью сказала Зинка, оглядывая нас. — Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать о Саше Казьмине? Может быть, у кого-то есть возражения против его приёма в пионеры?
— Я хочу сказать, — подал голос Женька. — Если не принимать таких, как Сашка, то кого тогда и принимать. — И он пожал плечами. — А что он там хулиганил и всё такое… — Он снова дёрнул плечами.
— Верно, — кивнул я. — Я хочу сказать… Сашка — в общем, он меня из могилы вырыл. Он настоящий человек… — Мне стало немного неудобно за то, что я обманываю всех, но я продолжал: — У меня стаж хороший, можете поверить. Я за Сашку.
— Да никого против нету, — сказал Рэм. — Женька правильно сказал — если не Сашку, то кого…
— Ясно. — Зинка кивнула. — Обещание знаешь?
— Знаю. — Сашка побледнел, я раньше и не думал, что у него есть веснушки, а сейчас они выступили чёрными точками, штук по пять с каждой стороны носа.
— Так. Дай сюда галстук… — Зинка приняла красный треугольник и разостлала его на ладонях.
Сашка сглотнул и тихо, но отчётливо начал говорить:
