Притулилась до своего милого Даренка, откинула ему на плечо голову, закрыла голову хуторянкой[148]. Никакой мороз ей не страшен, никакая далечина. Пусть везет, хоть на край света!
И там люди живут. Только бы он рядом был, только бы помнил свою люби-мене.
Вырвались вперед на верхах озорные хлопцы с огнищами.
— Гойда! — взвилась над хорошо укатанным шляхом желтая голубица, закувыркалась, падая.
— Гойда! — подхватила ее ловкая рука и вновь запустила ввысь. — Не давайся пид ноги!
С новой силой грянула песня:
Так бы и мчать до реки Змеевки, на которой Малый Каменец стоит. Да промахнулся один из верховых удальцов — не туда огнище бросил. Пролетело оно мимо молодых, чуть Даренку не опалило. Осадил неудачливый хлопец коня, хотел поднять огнище, но тут свадебный поезд накатил. Разве его переждешь? И поскакал хлопец дальше, виновато оглядываясь.
Немного погодя чувствует Даренка: дымком потянуло. Потом все больше и больше.
Батюшки-светы, да это же соломенная подстилка горит! Выходит огнище не на дороге осталось, а упало на задок головных саней. Дым сырой, едучий, аж в носу засвербило.
— Потуга![150] — ойкнула Даренка. — Горим! — и припала к Баженке, а он ка-а-ак завопит ганкиным голосом:
— Пожежа! Пожежа![151]
— Де пожежа? — подхватилась Химка.
— Да ось, ось! Очи повылазили, чи що?
По хате полз удушливый дым. Он просачивался через двери и переднее оконце, на котором догорал затягивавший его прежде воловий пузырь. Вместе с дымом в прогал дохнул морозный воздух. Зазмеились несильные еще языки пламени.
Даренка протерла глаза: уж не снится ли ей это? Где свадьба? Где Баженка? Где удалая тройка, мчавшая их по заснеженной царине? Неужто уродливые тени, пляшущие на стене, очередная проделка дивака Поторочи?
Эх, не просыпаться бы, досмотреть мечту…
— А ти що валяешься? — ткнула ее в бок Ганка. — Тикать треба, а вона лежить.
За дверьми, на присенках, потрескивала влажная от снега солома. Жалобно скулила собака. Ей подвизгивали испуганные цуценята.
— А рятуйте ж люди добрые! — схватилась за голову мать. — Та що ж воно таке робиться?
Седая, растрепанная, ринулась она к скрыне[152], выхватила из нее охапку тканин; не выпуская их из рук, стала срывать со стен нехитрые убранки, потом метнулась в посудный угол, загремела там.
— Ти що, сказилась[153], стара? Тю на тебе, — прикрикнул на нее отец. — Прах з им! Перше треба святинки выносить та малого!
С этими словами он перекрестился на божницу, озаренную отблесками заоконного пламени, и бережно начал собирать иконки.
Параска дрожащими руками обгортала ничего не понимающего сынка Нестирку.
— Ой ти мой лялю! — приговаривала она. — Зараз пидемо на волю погуляти. Хочеш?.. Хоче мое яблучко, хоче, мое сонечко. А-лю-ля, а-лю-ля.
Проснувшись наконец, Даренка бросилась помогать старшей сестре.
Ганка с Химкой кинулись к двери:
— Куди? — заступила им дорогу мать. — А скриню хто витягне?
Пришлось им вытаскивать через горящий приселок ветхий уже рассохшийся семейный сундук, в котором уместилось все богатство Обросимов. Следом вылетела Параска с Нестиркой.
Даренка с трудом вывела из хаты мать. Ненька хватала всё по пути, роняла и вновь хватала. А уж после вышагнул отец. Он успел не только иконки собрать, но и облачился в латаный-перелатанный кожушок, шапку-малахайку и повидавшие виды постолы, выпустил из огненного завала собаку и ее шустрых уже цуценят.
Едва отец ступил на землю, темную от растаявшего снега, рухнул у него за спиной обугленный навес. Взметнулось, зашипело пламя, рассыпало по сторонам искры.
Неподалеку, у Бодяков, полыхало еще одно кострище. Слава богу, до Мотриной хаты огонь пока не добрался. Урча, он пожирал плетень и саж[154]. Возле него заполошно бегали куры с редким пером, хрюкала обвисшая от недокорма свинья, тревожно лупал глазами облезлый вол. А перед зевом пустого сажа ползала на коленях простоволосая Мотря Бодячиха. Вздымая к нему скорбные руки, она стенала:
— Ой горечко-горе! Та за шо ж на нас така напасть? И куди ти смотриш, святой угодник Никита? Хоть би у в свий день оберег наше життя и нашу скотину. Угаси вогонь молитвами своима! Ти же заступник наш вид пожежи! Допомоги, преподобний!