Сбросив тяжесть с плеч, я почувствовал себя лучше, но натруженные мышцы по-прежнему кричали от боли. Если б я мог пойти и отыскать Сезарра или Гривала, мы бы помогли друг другу с растираниями, у алдабрешцев есть для этого на редкость эффективные масла. Но теперь я знал, что, когда жена воеводы удаляется на ночь в свои покои, ее рабу положено оставаться с ней. Если, конечно, он не сидит на своей подстилке в коридоре как пес, которому нельзя доверить мебель. Я не мог даже рассчитывать на горячую ванну утром. Ляо как-то недвусмысленно заявила мне: только жители материка барахтаются в собственной грязи, а порядочные люди моются свежей водой. Растирая плечи, я пытался не обращать внимания на шумные требования желудка. Я еще не голодал так с тех пор, как Ляо деспотично оставила меня без еды на полтора дня в качестве наказания за некую провинность во время трапезы, которой я доселе не понял.
Из спальни Ляо доносились восторженные стоны и вскрики. По предыдущим ночам я знал, что, когда дело доходит до преследования змеи через заросли, воевода проявляет завидную для своих лет выносливость, поэтому я крадучись отошел от двери, бесшумно ступая босыми ногами. Пажи, обретавшиеся все дни в каморке у лестницы, всегда запасались водой, и я надеялся раздобыть у них питье, чтобы заглушить ужасные муки голода.
Лестница находилась в углу полого квадрата - центральной части дворца. Вдоль его внутренних стен тянулись анфилады комнат каждой из жен с окнами на центральный сад, который имел какое-то особое значение, мне пока неведомое. Комнаты Каески соседствовали с комнатами Ляо. Я шел осторожно, дабы Каеска не услышала, что я оставил свой пост. Добравшись до лестницы, я увидел полоски света на темном деревянном полу: лампа в гостиной Каески еще была зажжена. Я молча выругался и присел от страха, что меня обнаружат, когда я буду переходить к комнате пажей.
- Но что ты делаешь, чтобы помочь мне?
Тихие слова Каески прогнали все мои мысли о жажде. Помимо всего прочего, она говорила на сносном тормалинском. Кровь громко застучала в ушах, оглушая меня, и я с трудом унял бешеное сердцебиение.
- Что бы я для тебя ни сделал, это будет целиком зависеть от того, что ты можешь сделать для меня, - последовал непреклонный ответ.
Эльетиммский акцент резал слух, хотя его тормалинский был лучше, чем у Каески.
- Конечно, я сделаю все что смогу, - залебезила женщина. - Разве я уже не преуспела? Ты сказал, что доволен мною, что можешь наградить меня...
- Королеву Безлунных Ночей следует чтить подобающим образом, дабы она вняла твоим молитвам, - презрительно отрезал эльетимм. - Она должна иметь приверженцев в каждом владении.
Я задышал медленно и ровно, боясь пропустить хоть слово. Я никогда не слышал об этой Королеве, да и как часто вы видите пустое небо без всякого следа и той, и другой луны? Может, раз в горсть лет.
- Я буду путешествовать, я буду распространять твое учение. Я выполнила твое приказание, не так ли? Я велела Гар купить для Ляо этого раба... - Голос Каески звенел от истерики и был резко оборван пощечиной.
Какую власть имел над ней этот колдун, что посмел ударить жену воеводы и тут же не лишился руки от меча ее личного раба?
С мучительной осторожностью я подобрался к углу, потом лег ничком и тихонько пополз к двери, после чего посмотрел в щель между нижними планками. Каеска и эльетимм сидели на подушках лицом друг к другу. На низком столике между ними стояла курильница, под которой трепетала свеча. Но листья в курильнице предназначались не для отпугивания насекомых. Случайный порыв ветра принес дым в мою сторону, и я узнал острый, соблазнительный запах тлеющих листьев тассина. Я затаил дыхание, и не только от дыма. Жевать орехи тассина - это одно; это привычка, которую трудно превозмочь, но, кроме притупления чувств и окрашивания зубов, орехи не причинят вам большого вреда, во всяком случае, при умеренном употреблении. Однако дым - совсем другое дело; любой присягнувший, кто начал его вдыхать, скоро останется с лескарским ломаным грошом вместо своего обычного вознаграждения. Никто не станет доверять воину, который в любой момент может повернуть клинок на воображаемых трехголовых чудищ.
Глаза у Каески стали темными и остекленевшими, ее сложный макияж размазался. Пот выступил на лбу, и женщина стерла его неуклюжим жестом, не обращая внимания на струйку крови в уголке рта.
- Покажи мне моего сына, - взмолилась она хриплым шепотом.
