— Старшей, Лидии, вроде бы через год время в школу придет. Ну, а средней Вале четвертый год пошел…
— Родственники есть?
— А как же! Братья-сестры есть, дядья есть, племянники есть. Правда, род наш небольшой — всего четыре ветви имеет.
— Родственники-то помогают?
— Кому — я помогаю, кто — мне помогает. Как без этого-то жить?
— Да, верно говоришь, Осип.
— Мне самому-то что?! Боись — не боись, а как порешит мой Верховный Торум — так тому и быть! — я взглянул на небо. — Там мой Главный восседает…
Молодой Человек проследил за моим взглядом и сказал такие слова:
— Да, от судьбы никуда не уйдешь…
Между тем мы быстро пообедали и снова пустились по следам беглецов. Помаленьку стал прибавлять шаг. Слышу, мой Лекарь чуть позади идет. Идет хорошо, но тяжеловато. В душе надеюсь, что оленей догоним до Межземельной Гривы. И, стало быть, пораньше повернем домой — напарнику легче придется, все поменьше топать по нашим болотам.
Идем по следам. Олени по твердым боровым гривкам шли быстро, шли комариной рысцой. Время от времени они спускались попастись на чистые, хорошо обдуваемые ветром, соры. Пощипав траву и утолив жажду, они снова поднимались на земляную дорогу и трусили к Межземельной Гриве. Знать, прекрасно помнит этот путь и эти земли Пуровский Бык, вожак беглецов.
Шли мы до самого упора, до самой темноты. Когда уже оленьих следов совсем не стало видно, чтобы не сбиться с пути, мы остановились на ночлег. Попили чай и начали делать лежанку. Между тем вспомнили о сне моего Лекаря в прошлую ночь. Он спросил меня:
— Осип, у вас женщины воевали?
— Не-е, в старину женщины на место сражения совсем не допускались.
— Дети тоже?
— Да, и дети не допускались. Сражались только воины-мужчины, воины-богатыри.
— Они и с красными не воевали?
— А вот с красными русскими совсем другое дело вышло…
— Какое же дело?
— Красные боялись наших женщин.
— Вот как?!
— Когда все мужчины погибали, женщины брали их ружья и начинали стрелять в красных.
— Сами за ружья брались?
— Конечно, сами. Кто ж их заставлял?! Сами, добровольно, по своему уму так делали.
— И красные воевали с ними?
— Воевали. Потом они так стали делать: возьмут селение — и тут же забирают все ружья. Отбирали все, что могло стрелять.
— Чтобы женщины не напали?
— Да. Бывало, даже ножи и топоры забирали.
— А ножи и топоры-то зачем?
— Чтобы совсем безоружными оставить. Потом многие семьи, особенно у кого своих оленей не было, с голоду умирали. Охотиться-то нечем — ружья нет. Может, нарочно так делали — чтобы побольше людей уничтожить из народа, который воюет с ними…
Мой Лекарь на это ничего не сказал. Мы оба некоторое время сидели молча. Потом я проговорил:
— Конечно, война — это не женское дело…
Он тихо добавил:
— И не детское дело!..
Мы опять замолчали. После он перевел разговор на другое, напомнил:
— Осип, ты обещал рассказать про берестяную сумку…
— Да, помню.
— Что в ней?
— Там… пуп ребенка.
— Что за пуп? — не понял он.
— То, что отрезают у новорожденного ребенка.
— А, по-русски это называется последыш, — догадался он. — Пуповина…
— Во-во, это…
— Чей?
— Моей второй дочки Валентины.
Днем, в верховье Селения Конца Реки, я показал ему небольшой берестяный кузовок на ветке березы. И сейчас объяснил ему, что на этом месте, в бору, была наша стоянка, где появилась на глаза дочка Валентина. Сшили из бересты кузовок, очень похожий на женскую сумочку, положили туда пуповину, зашили верх кедровым корнем, из того же корня сделали крепкую ручку и повесили на прочный сук березы. Так велит обычай. Берестянка долго висит на дереве, со временем даже обрастает мхом и лишайником. И, проходя мимо, мать и отец обязательно глянут — на месте ли сумка, не упала ли на землю. И чем дольше она сохранится на стволе — тем лучше для ребенка. Так считается. Значит, дитяти предначертана долгая жизнь. Вернувшись домой, скажу Моей, что видел берестяную сумку нашей послушной и тихой Валентины — она цела и невредима. И этой вести обрадуется мама малышки. Стало быть, дочка вырастет здоровой и жизнерадостной. Но про то, что береза наклонилась и может упасть, смолчу, не скажу. Незачем тревожить материнское сердце[33]…
— Можно же перевесить на другое дерево, — сказал Лекарь.
— То, что сделал один раз, трогать уже нельзя, — ответил я.
Мы снова оба замолкли. Спустилась ночь. Стало совсем темно.
Молча улеглись в своем пологу.
Вспомнив сегодняшнее утро, как это принято у ханты, я пожелал своему напарнику:
— Пусть твой сон к тебе плохой стороной не обернется!..
— Спасибо, Осип! — сказал он.
На этом наш день закончился.
