Дождь накрапывал неохотно, с большими перерывами, как бы через силу. Ах-а, кончается твоя небесная вода, с облегчением подумал я о дожде. Кое-как уже выдавливаешь капли…
Перед самым вечером мы вышли на широкий сор. Стадо, словно птица, расправившая крылья, медленно, с остановками двинулось через эту чистину к лесу на другой стороне — голодные олени набросились на сочную траву.
На спуске к сору мы приостановились на полянке, где была старая пастушеская стоянка. На месте чумов два устланных сосновыми ветками круга, сломанная нарта, колотые дрова, перекладины для сушки одежды, старые травяные стельки, колышки для привязи собак и другие следы человеческой жизни.
— Ваша стоянка? — спросил мой Лекарь.
— Наша.
— Когда стояли?
— Зимней весной.
— Какая-такая зимняя весна? — спрашивает.
— Весна, когда снега больше, чем проталин.
— А-а, ранней весной…
Я еще раз окинул взглядом становище, сказал негромко:
— Вот здесь попался на глаза мой младший Егорка[35].
— Этой весной?
— Да.
Он помолчал немного, потом сказал:
— Осип, если бы я родился в чуме — ни за что бы не выжил!.. Как только вы умудряетесь растить детей!..
— Жить-то как-то надо!.. — улыбнулся я. — Куда тут денешься без детей.
— Да, конечно, Осип.
Мы уже двинулись за оленями и теперь разговаривали на ходу. Показывал ему, по каким землям идем. Справа, в конце сора, начинается верховье Язевой Реки. По-хантыйски это Агерны Ягун. Возле ее устья стоит наш дом, куда мы сейчас возвращаемся. А левее берет начало Лягушки Река, в переводе на хантыйский Лулнэ Ягун. Это река Казамкина Петра Наумовича, или еще его зовут Агана Верховья Старик, потому как выше по течению никто больше не живет. Селение Старика стоит возле устья Лягушкиной Реки. Там их трое — хозяин, его супруга и их младший сын-инвалид с детства. Мы сейчас пойдем по боровым гривам вдоль речки до Агана, там повернем на запад и по широким борам дотопаем до дома. Дом Старика остается в стороне, заходить туда не будем.
— Понятно, Осип, — кивнул мой спутник.
Места довольно пустынные, рассказывал я. Главная река начинается с большого озера на востоке. Зовут его Агана Верховья Озеро. Изредка род Казамкиных наведывается туда на промысел. В основном охотятся в черных урманах на левобережье Агана, на полуденной стороне, куда мы сейчас держим лица.
А лица мы держали прямо на полдень. В моей памяти как наяву, лежал лик нашей земли: сор, боры, болота, речки, Аган, потом черные урманы, болота, снова речки и река Вах, соседний крупный приток Оби.
Я шел и видел пред собой живую, дышащую землю. Видел живые ягельные пастбища. И думал, что они будут вечными.[36]
Мы с Лекарем моим неспешно плелись за стадом. И, возможно, оба думали об одном и том же: вот у оленей есть пища, а у нас нет. А есть хотелось. Ведь мы с утра почти ничего не ели, в полдень выпили только «голый» чай. Бредя за стадом, мы, правда, с кочек сочную морошку срывали. Но она не утоляла голод. Да и поесть ее вдоволь не было времени — олени тянули нас с собой.
Посреди сора наткнулись мы на маленького олененка с белой мордочкой. Сначала я подумал, что он завяз на топком межкочье. Но, подойдя ближе, увидел, что малыш лежит на брюхе, подогнув под себя передние и задние ноги. Я остановился над ним.
— Что с ним? — спросил подошедший Лекарь.
— Силы кончились, — ответил я.
— А-а… — только вздохнул мой напарник.
Я приподнял олененка. Он встал и на дрожащих тонких ножках прошел несколько шагов и снова лег. Он широко раскрытыми глазами смотрел вслед уходящему стаду и, казалось, смирился со своей участью брошенного. Лишь ноздри его, жадно втягивавшие воздух, тревожно вздрагивали.
— А где же его мать? — спросил Лекарь.
— Увлеклась пищей, ушла со стадом.
— Вернется за ним?
— Коль скоро обнаружит пропажу — вернется.
— Если далеко уйдет?
— Тогда вряд ли возвратится.
— А что с ним будет?
— Либо пауты и комары его кончат, либо хищные птицы, либо дикие звери…
— Не выживет?
— Может и выжить. Немного отдохнет, потом поест и пойдет по следам оленей. Рано или поздно куда-нибудь придет. К оленям или к дому, если в когти не попадется…
Я показал рукой на лес за сором, куда шли олени, пояснил:
— Там бор начинается. Если доберется туда — выживет, по твердой земле ему легче топать, чем по этому вязкому сору.
— Значит, ему до бора нужно добраться?
— Да.
— Бросим, что ли?
— А что же делать?
Мой Лекарь еще немного постоял молча над олененком, потом решительно сказал:
— Я возьму его…
— Нам бы самим как-нибудь добраться до бора! — сказал я, переводя недоверчивый взгляд с олененка на своего спутника.
— Доберемся.
— Тяжело по вязкому сору…
— Ничего, выдюжим.
— Всех оленей на руках не перетаскаешь…
— Так пока хоть одного.
— Ладно, сам смотри… — махнул я в конце концов рукой.
— До бора близко, Осип, дойду как-нибудь…
