— Совершенно. От "Одесского вестника" едет Сокальский, ты его знаешь. Недавно у меня был проездом Максимов — он утвержден от "Биржевых ведомостей". Едут еще Каразин от "Нивы" и "Пчелы", Мозалевский от "Санкт-Петербургских ведомостей", ну и еще три-четыре человека, среди них Немирович-Данченко.
— Как же быть?
— Нет чтобы связаться со мной пораньше.
— Словно тебе неведомо, при каких обстоятельствах я оказался в Одессе… Но все-таки, ты можешь мне что-нибудь предложить?
Левашов сделал неопределенный жест рукой, словно нарисовал что-то в воздухе.
— Надеюсь, на сей раз документы твои в порядке? — вдруг спросил он.
— Об этом можешь не беспокоиться.
Левашов задумчиво потеребил бородку.
— Я бы, конечно, мог попытаться, и попытаюсь непременно, но обещать наверняка не могу, — сказал он, удобнее устраиваясь на подушках.
Владимир Кириллович улыбнулся, не без интереса разглядывая его томно покоящееся, изнеженное и рыхлое тело.
— Чему ты улыбаешься? — приподняв на уровень глаз наполненную коньяком рюмку и посматривая сквозь нее на Крайнева, спросил Артур Всеволодович.
— Да вот, знаешь ли, еще в прошлый раз хотел тебя спросить, но так и не отважился…
— Так спрашивай.
— Видишь ли… — Крайнев обвел выразительным взглядом роскошный кабинет и задержался на безмятежном лице хозяина. — Что привело тебя к мысли… Словом, мне не совсем ясна та роль, которую ты играешь в нашем деле? Впрочем, если не хочется, можешь не отвечать.
— Вопрос твой действительно не совсем тактичен, но изволь: сперва увлечение историей и экономикой, а затем уроки, преподанные мне российской действительностью. В силу своей профессии я принужден заниматься страданиями людей, меня окружающих… Впрочем, это не совсем точно: окружают меня как раз люди скорее корыстные и бессердечные, но в них-то я и увидел источник многих зол. "Неужто причина в извечном несовершенстве человеческой природы?" — спросил я себя однажды. Одни люди злы и корыстны, другие же возвышенны и благородны. Но отчего тогда извечный закон действует с постоянной неотвратимостью, обрекая на несчастья лишь тех, кто принужден пахать и сеять, и осыпая всеми благами тех, кто проводит дни свои в удовольствиях и праздности?..
Левашов замолчал и вопросительно взглянул на Крайнева.
— Я слушаю, слушаю, — сказал Владимир Кириллович.
— Да вот, собственно, и все, — неожиданно подытожил Артур Всеволодович и выпил свою рюмку.
— Все?
— Остальное, полагаю, тебе известно. Я не анахорет, да и та роль, которую я играл в обществе, отнюдь не противоречит моим убеждениям. Миллионщики, чьи процессы я веду, не скупятся на гонорары, и немалую часть средств я регулярно перевожу за границу на нужды хорошо известных тебе лиц… Ты разочарован?
— Нет, что ты, как раз наоборот. Всякие слухи, знаешь ли, о твоих сибаритских замашках…
— Так что же ты хочешь? — весело прервал его Левашов. — Бросить все и пуститься босиком по родной земле? Кому от этого польза? Разве что только мне самому, да и то сомнительно…
На этом они расстались, договорившись встретиться через неделю.
— Так, значит, все решено — и вы отправляетесь в действующую армию? — спросил Громов, с любопытством разглядывая Крайнева.
— У меня нет другого выбора, — сказал Владимир Кириллович. — Вы же знаете, я связан обязательством перед своей газетой.
Громов кивнул.
— А вы? — обратился он к Бибикову.
— Я мог бы присоединиться к вам и ехать в Швейцарию, — неторопливо начал Степан Орестович, — но думаю, что мое присутствие на театре военных действий будет вполне оправданно, если учесть к тому же, что я по образованию медик…
— Речь идет о ваших политических взглядах, — нетерпеливо прервал его Громов и зажег папиросу.
— Тем более, — спокойно продолжал Бибиков, — мои политические убеждения ничуть не мешают, а скорее обязывают меня принять участие в событиях, которые, как я полагаю, окажут серьезное воздействие на последующее развитие событий в самой России.
— Да? — дернув уголками губ, насмешливо сказал Громов. — А вам не кажется это ваше убеждение по меньшей мере наивным? Политическая агитация, которой мы смогли бы спокойно заняться в Швейцарии, принесла бы нашему движению неизмеримо большую пользу.
— Не думаю. Скорее убежден в обратном.
— Послушайте, — заметно нервничая, Громов сделал глубокую затяжку, — а не внушил ли вам господин Самохвалов верноподданнические иллюзии?
— Кстати, о Самохвалове и иллюзиях, — прервал его Степан Орестович. — Я обращался с просьбой разрешить мне выехать добровольцем, еще находясь под арестом.
— В самом деле? — оживился Громов.
— Конечно.
— И вам было отказано?
— Разумеется.
— Думаю, господа из Третьего отделения просто боялись выпустить вас из каталажки?
— Не только. Мои взгляды на этот вопрос решительно разошлись со взглядами господина Самохвалова.
— Да-да, — поморщившись, сказал Громов и медленно перевел взгляд на Дымова.
— А вы, молодой человек, конечно, затем только и приехали в Одессу, чтобы встать под священные, так сказать, знамена? Или я ошибаюсь?
Дымов вспыхнул.
