В Париже он снова встретил Асю, которую к тому времени совсем почти позабыл; увидев ее, он испытал глубокое разочарование, хотя и не мог не питать к ней чувства благодарности. К тому времени она уже рассталась со своим художником, жила уединенно в какой-то захламленной мансарде, говорила о своих бывших друзьях с ожесточением и высказывала какие-то сумбурные мысли, цитируя Бакунина и исповедуя свободную любовь. Встретившись, они поспорили, Бибиков наговорил ей кучу дерзостей, о которых после сожалел, но душою он не покривил — все, что он сказал, было его глубоким убеждением. Вскоре он узнал, что Ася уехала из Парижа и след ее затерялся — теперь уже навсегда. Бибиков вычеркнул ее из свой памяти — он был тогда горяч, рвал с прошлым легко и без особого сожаления.
Вскоре, однако, он понял, что и сам ошибался жестоко: собственно, весь его путь от книжного развала у стены Китай-города и до Трубецкого бастиона Петропавловской крепости лежал через поиски и ошибки.
Бибиков не боялся расплаты, свое заключение он воспринимал как нечто совершенно естественное, да к тому же и верил в счастливый исход. Еще не все было потеряно, еще находились на свободе друзья, которые (он это твердо знал) не были безразличны к его судьбе.
Одним из таких друзей был Владимир Кириллович Крайнев.
Мысль о том, чтобы использовать широкие связи Зарубина, пришла Владимиру Кирилловичу лишь в самый разгар холостяцкой пирушки. До того момента, как подвыпившему Всеволоду Ильичу вдруг вздумалось сказать, что у него есть хорошие знакомые на Пантелеймоновской[2], ни о чем таком Крайнев даже и не помышлял, а просто наблюдал своих новых приятелей.
Шампанского в генеральском доме было море разливанное, так что даже весьма сдержанный и чванливый штабс-капитан Гарусов вынужден был признать, что подобного гостеприимства ему не доводилось встречать даже на Кавказе.
Тут в разговор вмешался Сабуров, вспомнивший, как в бытность свою в Тифлисе был приглашен на грузинскую свадьбу.
— Описать это невозможно! — воскликнул Гарусов, тотчас же перебивая Зиновия Павловича. — Это надо видеть собственными глазами.
— Вы правы, — вежливо согласился Сабуров, пивший меньше всех и потому сохранивший рассудительность в разговоре. — Но если говорить в общих чертах…
— Не надо в общих чертах, — снова оборвал его Гарусов. — Послушай, дорогой, — обратился он почему-то к одному Зарубину, видимо, как к хозяину, — если ты хочешь видеть грузинскую свадьбу, поехали со мной, я тебе покажу такую свадьбу, что ты только ахнешь…
— Да куда же мы поедем-то? — пытался охладить его Сабуров. — Нынче все мы расписаны по своим делам.
— К черту дела! — закричал Гарусов и вскочил со стула. — Дела подождут, а грузинскую свадьбу нужно видеть немедленно.
Обычно легко загорающийся Всеволод Ильич на сей раз принял сторону Сабурова — совершать новые глупости он был, очевидно, не расположен.
Развалившись в кресле и держа в руке бокал с шампанским, Зарубин сказал примирительно, но твердо.:
— Свадьбы нынче не будет, достаточно и дуэли. А что, — повернулся он к Гарусову, — граф Скопин и в самом деле имеет серьезные намерения в отношении княжны Бек-Назаровой?
— Трудно сказать, — тут же ответил штабс-капитан. — Во всяком случае, поговаривают, что он собирается сделать ей предложение.
— И что же княжна?
— Вроде бы приняла. Вам, очевидно, известно: ее отец разорился…
— Как? Это для меня новость, — встрепенулся Зарубин и даже отвел поднесенный к губам бокал.
— Что-то связанное со строительством железной дороги, какие-то злоупотребления или что-то в этом роде, — не совсем вразумительно пояснил Гарусов.
— Господи, нынче все помешались на железных дорогах! — воскликнул Всеволод Ильич. И вот тут-то с его языка и сорвалось упоминание о Пантелеймоновской, сразу же насторожившее Владимира Кирилловича.
— А что, разве жандармское управление имеет касательство к постройке железных дорог? — спросил он.
— К постройке железных дорог имеют касательство решительно все, — со знанием дела сказал Зарубин. — Предприятие это обещает баснословные прибыли. Мой батюшка тоже не избежал всеобщего поветрия, а вот Федор Данилович Крутиков, его однокашник по академии, а нынче большой чин на Пантелеймоновской, до сих пор не решится рискнуть.
— Да, может, ему и рискнуть-то нечем? — не удержался от усмешки Сабуров. — Может, у него и полушки нет за душой, а всего и гордости-то, что только голубой мундир?
— А вы, любезный Зиновий Павлович, не фрондируйте, — сказал Всеволод Ильич, — не все в жандармском управлении непременно негодяи и вешатели.
— Да кто же сказал, что вешатели? — удивился Сабуров. — Такого у меня и в мыслях не было. Напротив того, я отношусь весьма почтительно к нелегкой службе наших блюстителей порядка.
— Вот видите, вы снова фрондируете, — взъерошился Зарубин. — Что ни слово о жандармах, то с подковыркой. А вспомните-ка, сколько молодых людей было спасено от каторги, и все благодаря тому, что им вовремя указали на пагубность их поведения.
