Но, вернувшись на учебу, он осознал, какой он на самом деле ущербный и мелочный. Мурат исчез, как ему и хотелось, растворился, и Кирилл подозревал, что уже с концами. И вновь, как вспышки в голове, возникали воспоминания с ним, крутились на вечном репите, не давали покоя ни днем, ни ночью, а чувство собственной важности заметно усохло. Кирилл теперь сам искал встречи с Муратом, чтобы хоть немного вернуть себе самоуважение, чтобы хоть немного перестать чувствовать себя последней мразью.
Пересечься с ним случайно не выходило, и отец все еще был дома. Кирилл впал в крайнее уныние, перестал есть вообще. Он смотрел в тарелку пустым взглядом и думал: «Если бы
Кирилл всегда собой дорожил, а потом пришел Мурат и стал дорожить вместе с ним. Теперь же тот едва о нем вспоминал и, наверное, совсем не скучал. Спазмы сжали желудок, и новый приступ рвоты еще сильнее прижал к унитазу. Кирилл уже не был уверен, нужен ли он вообще кому-то. Даже себе.
«Ты омерзительный» – шипело собственное отражение в зеркале школьного туалета.
– Выглядишь уродливо, – вторил прокуренный голос в дальней кабинке.
Пыга вышел к раковинам, бросил окурок на кафель и размазал ботинком. Он мыл руки и мерзко ухмылялся. Кирилл смотрел на него через зеркало взглядом восковой фигуры – безжизненно и леденяще. Никто еще не насмехался над ним, никто, кроме отца (и его самого), не называл уродом.
– Выглядишь никем, – растягивая каждый слог, он отобрал у Пыги имя.
Илья предпринял попытку реванша в тот же день. Кирилл имел освобождение и мог не ходить на физкультуру, в этом случае рухнул бы в обморок где-нибудь в пустом кабинете, а не при всем честном народе.
Но неизменно очнулся бы в медпункте на кушетке. Медсестра, молодая миловидная девушка с легким макияжем, спрашивала, почему у него такое низкое давление и хорошо ли он ест. Кирилл врал, что плохо себя чувствует из-за плохой погоды и недавних побоев. Голодный обморок у него был не впервые, пыль в глаза пускать уже наловчился. Девушка посмотрела с сочувствием, налила стакан воды и достала из выдвижного ящика таблетку от головной боли.
– Полежи пока до конца урока, не делай резких движений, – и ушла по своим делам, застучав каблуками по коридору.
Ширма в углу резко задралась. Илья сидел на другой кушетке, широко разведя колени, и ел. Кажется, это был сэндвич. Кирилл, измученный, прикрыл веки и отвернулся к стене. Пахло кетчупом, огурцами и копченной курицей.
– Как самочувствие? – спросил голос в стороне. Противный тон, издевательский, а вкупе с чавканьем – добивал в край.
– Вашими молитвами, – глухо огрызнулся Кирилл.
– Ненавижу, – Илья сделал паузу, зашуршал упаковкой из-под сэндвича, – таких неженок, как ты, правильных во всем, дохера ухоженных. Принц, ага. Скажи, староста, а может, ты еще и ссышь розовой водой, а?
– Ненавижу, – Кирилл постарался придать своему ослабевшему голосу хоть толику той ярости, которая бушевала в нем последние две недели, – таких ублюдков, как ты, тупых, как пробка, жалких в своих попытках кому-то что-то доказать. Мне интересно, ты пальцами ковыряешься у себя в заду? Почему твои ногти вечно такие черные?
Стало опасно тихо. Кирилл не шевелился на кушетке, ждал, что чужая рука рванет его плечо в другую сторону и удар прилетит прямиком в лицо. Вместо этого Илья открыл окно, чтобы противно выхаркать какую-то дрянь из своего рта и выбросить пустую упаковку со второго этажа.
Потом ответил:
– Было бы неплохо растрепать всей школе, что их идеальный во всем староста каждую перемену проводит в сральнике с рукой по самую глотку.
Кирилл привстал, готовый в любой момент Илью перекинуть через подоконник.
– Девчули в письмах снова начнут писать: «Солнышко, я так беспокоюсь за тебя». – Какого хрена? Этот психованный читал его письма? – «Поскорее выздоравливай, мой мал-ы-ыш». Все они будут рады узнать о твоей жизни побольше. Хорошая идея, как считаешь?
Кирилл тяжело оперся на руку и встал в полный рост. В глазах потемнело, но больше от злости, чем от голода.
– Кирюша, – Пыга низко усмехнулся, – ведь нехорошо обманывать свой фан-клуб.
Незачем торговаться с ним. Придавить, как блоху, и дело с концом.
– Твою шайку выкинули из школы, а в коррекционку их примут только чудом. Имей в виду, я лично приложу руку к твоему отчислению, если ты хоть кому-то посмеешь вякнуть о том, что видел. Понял меня?
– Приложи руку к моему хую, анорексичка.
