— Молчи, дура! Я имею в виду, что ребенок не должен видеть мать пьяной. Уже половина второго, до утра ты вряд ли проспишься… Знаешь, поехали ко мне. У меня две комнаты, так что я вполне могу тебя приютить. Сейчас позвоню Сане, скажу, чтоб утром Петьку в школу отвела. А ты спокойно придешь в себя, опомнишься… Да?
Она махнула рукой:
— Делайте что хотите, мне все равно!
Елошевич представил, как изумятся соседи, если увидят его среди ночи с красивой и абсолютно пьяной девушкой, и нажал на газ.
— Извини, у меня не убрано…
Анатолий Васильевич слегка покривил душой: у него как раз было убрано, но аккуратистка Наташа никогда не признала бы его интерьеры образцом чистоты и порядка.
Однако сейчас ей было все равно. Прямо в сапогах и куртке она уселась на стул и смотрела, как Анатолий Васильевич застилает диван.
— В ванной постарайся не шуметь. Вот тебе халат, тапочки. Да сапоги-то сними! Или ты уже не в состоянии?
— Я не такая уж и пьяная, — глухо сказала Наташа. — Просто мне очень плохо. Так чего-то хочется умереть.
— Да ладно тебе! Все еще наладится…
Она отрицательно покачала головой.
— Ну, хочешь, завтра возьмем Петьку и поедем на недельку в Синя вино? Я буду топить печку, а ты гулять по берегу Ладоги… Или поезжай одна в какой-нибудь Египет, мы с Саней за Петькой присмотрим.
Она опять мотнула головой.
— А зря! Смена впечатлений помогает… Ну скажи, чем тебе помочь?
— Пристрелите меня!
Наташа, как пингвин в холода, стала хлопать себя по бокам в поисках сигарет. Не обнаружив их в куртке, полезла в задний карман брюк, приподнялась со стула и тут же завалилась на пол.
— Не каждый день приходится слышать такие сочные матюги, — одобрил Елошевич.
Он опустился на колени, чтобы помочь ей подняться. Взял Наташу под мышки, потянул… Не обретя равновесия, она качнулась к нему… Губы их случайно встретились.
Это была такая же ужасная случайность, как падение горящей сигареты в бочку с бензином, как неправильный перевод стрелки на железнодорожной развязке, когда два поезда несутся навстречу друг другу. И наступает момент, когда ничего уже не исправить.
…Над узкой кроватью Елошевича вырастал ядерный гриб, и планету разносило на куски. А потом эти куски, кружась в темноте и безмолвии, соединялись снова, и, откуда ни возьмись, появлялся воздух…
И вот уже робкая жизнь выглядывала из-за камня зеленой ящеркой, распускалась в расселине первым блеклым цветком… А потом шумела вода, отовсюду поднимались зеленые побеги, и кричали птицы. Проходили грозы, и воздух звенел хрусталем, и пахло яблоками…
Как обычно, Елошевич проснулся оттого, что Пират сидел на его подушке и мурчал, проникновенно и умильно глядя на хозяина.
— Уйди, пидарас, — привычно пугнул он кота, но тут же осекся.
«Господи, Наташа!.. Надо срочно идти чистить зубы».
Только через минуту он сообразил, что рядом никого нет.
«Наверное, пошла умываться».
Он потянулся и встал. Часы показывали половину седьмого. Он хотел собрать Наташины вещи, которые, как смутно помнилось, они вчера раскидали по всей комнате.
Но вещей не было. Зато на письменном столе, придавленный его мобильником, лежал лист бумаги.
«Может, она просто пишет, что поехала отвозить ребенка в школу», — посетила его трусливая мысль, пока надевал очки.
«Умоляю, простите меня! — было написано на листе детским почерком. — Простите и забудьте! Я так виновата, но я не понимала, что я делаю! Пожалуйста, не думайте обо мне плохо».
…Что ж, счастье пришло слишком внезапно и покинуло его слишком быстро, чтобы он успел к нему привыкнуть.
«Но то, что было, останется со мной».
…Ему вспомнилась Тонина начальница, живая легенда Североморска Элеонора Сергеевна. Бабка прошла и Первую, и Вторую мировые, курила как паровоз, ругалась матом и при этом носила крахмальные кофточки с детсадовскими жабо. Когда жена умерла, Элеонора навестила его, почти свихнувшегося от горя, молча выпила с ним бутылку водки, а уходя, сказала: «Я тебя утешать не буду. Я даже не знаю, станет ли тебе легче со временем. Но умные люди в свое время научили меня: как бы ни было тяжело, утром нужно обязательно убрать постель и выйти на улицу. Попробуй, вдруг хоть чуть-чуть поможет».
Он убрал постель, принял душ, побрился, оделся и вышел на улицу.
Кафетерий находился рядом с домом, он был здесь завсегдатаем. Пластиковые столы, незатейливая стойка и пожилая барменша в белом халате напоминали ему забегаловки юности.
Он вежливо кивнул барменше, которая, радостно тряхнув антикварным перманентом, стала варить ему кофе. Это был ритуал: она почти каждое утро готовила кофе специально для него — что-то размешивала, потом долго колдовала над кофеваркой. Выходила кошмарная бурда, но Анатолий Васильевич покорно пил ее, стесняясь сказать, чтобы барменша приготовила ему лучше чаю.
На третьем глотке он придал лицу умоляющее выражение, а глядевшая на него барменша укоризненно покачала головой. Тогда он закатил глаза и страдальчески прижал руки к груди. Барменша нарочито тяжело вздохнула и достала для него пепельницу.
