— Пока не знаю, но чувствую, что мы на пороге больших открытий, — ответил Новиков. — Как наши дела?
— Хуже нет. Перешли на нелегальное положение — ребятишки Сапрыкина отслеживают каждый шаг. Тебя, кстати, ищут.
— Я же, вроде, помер.
— Помер, но не слишком убедительно, — сказал Кузнецов. — Думаешь, почему здесь Кислов и, между прочим, Загрицын?
— Ну и?
— Приглашены Сапрыкиным на опознание твоего трупа. А поскольку есть сомнения, Загрицын будет брать образцы ткани у твоих родителей.
Новиков покачал головой и сказал:
— Тут, Юрок, пахнет крупным скандалом, а они дёргают своих же. Ладно, кто-то идет, разбежались. Меня не ищи, сам найду, когда надо будет.
И быстро пошагал по ступенькам вниз…
Родькин, который сегодня был выходной, на неожиданно свалившиеся бабки накупил всякой снеди и бутылку дорогущего виски, который ни разу в жизни не пробовал. Так бы, на свою грошовую зарплату, нипочем бы не купил, а тут сказал себе: «Дай хоть раз в жизни попробую». Принес всё это домой и принялся ублажать утробу.
По вкусу хваленый виски мало чем отличался от самогона, правда не заурядного, мармунделя, а от первача, но раз уж куплено — должно быть выпито.
Короче, к десяти вечера большая бутылка была наполовину пуста, а малопьющий Родькин, глупо улыбаясь, сидел напротив включенного телевизора и пялился на экран, по которому, мешая хохляцкий говорок с одесским, сновала «прекрасная няня» Заворотнюк. Приторную эту дамочку Родькин по трезвой не выносил ни секунды, а сейчас она была очень даже ничего.
Кто-то позвонил в дверь, он пошел открывать, опрокинув по дороге стул, что его весьма рассмешило. Хохоча, открыл, увидел тощего, нахохленного, простенько одетого Аскольда Шубенкина, который явно терпел нужду, бедняга, и радушно вскричал:
— Заходи, дорогой. Как твоя голова?
Шубенкин деловито вошел, закрыл за собой дверь и суховато осведомился:
— А что моя голова?
— Ну, как же, — радуясь гостю, ответил Родькин. — У тебя же был вживлен микрочип. Вот я и спрашиваю: как дела?
— Откуда ты знаешь, что у меня микрочип? — спросил Шубенкин, заглядывая по очереди в обе комнаты, а потом на кухню. Ответ его, похоже, вовсе не интересовал. — Ты что, приятель, празднуешь один?
— Теперь вдвоём.
— Так, откуда?
— Вчера у одного товарища из такой же, как у тебя, Аскольдик, шишки вынул.
— Вынул, значит, — сказал Шубенкин. — Тогда, стало быть, пойдем выпьем.
Таким деловым стеснительного Аскольда Родькин еще не видел. Обычно «здрасьте, позвольте, будьте любезны», на чем они, собственно, и сошлись — два холостяка, два, можно сказать, неудачника, да тут еще афера с коммуналкой, закончившаяся для Шубенкина печально. И вдруг бесцеремонное «Пойдем, выпьем». Совсем офонарел человек от этого микрочипа.
Родькин обижаться не стал, настроение было не то, а провел хиленького приятеля в комнату, где напротив телевизора стоял видавший виды журнальный столик с литровой бутылкой виски и остатками снеди. Придвинул к столику еще одно кресло, усадил в него Шубенкина. Тот как-то сразу потерялся среди широко расставленных подлокотников, да оно и немудрено, кресла Родькин подбирал под свой широкий зад и свою могучую спину.
— Чем травимся? — спросил Шубенкин, наблюдая, как Родькин разливает по стопочкам шотландский скотч.
Поднес стопочку к носу, поморщился, но осушил весьма лихо.
— Заночуешь? — спросил Родькин, выпив и поднеся ко рту ломтик буженины.
— Зачем?
— Так поздно же, — ответил Родькин, перемалывая мясо своими тяжелыми челюстями. — Вот я и подумал.
— Раньше надо было думать, — нагловато сказал Шубенкин.
— Совсем тебя, Аскольдик, микрочип испортил, — произнес Родбкин сокрушенно. — А какой мужчинка раньше был — тихий, скромный, интеллигентный, даром что монтер. Или это жизнь тебя испортила окаянная?
— Ну, понесло, — проскрипел из кресла Шубенкин, живо напомнив Родькину гофмановского крошку Цахеса. — Тащи лучше стаканы, что толку от этих наперстков?
Хмыкнув, Родькин принес из кухни граненые стаканы, подумал, глядя на расхрабрившегося Шубенкина: «Где тебя потом искать, шибздика?»
— Наливай, — подмигнув, сказал Шубенкин и повторял «давай, давай, давай, краёв, что ли, не видишь?», покуда оба стакана не наполнились доверху.
— Поехали, — сказал он. — За удачу.
— За удачу можно, — отозвался Родькин.
Пока он цедил вонючее пойло, Шубенкин встал, подошел к нему и заглянул в прижмуренные глаза — будто плетью огрел.
От неожиданности Родькин поперхнулся едкой жидкостью, которая обожгла дыхательное горло и в несколько секунд задушила его. Стакан выскользнул из пальцев, дорогое виски залило штаны и пол.
— Пить тоже надо умеючи, — назидательно сказал Шубенкин, одним махом осушив свой стакан. — Вот мне, голуба, спиртное теперь нипочем, что оно есть, что его нету. А почему? Да потому, что, поступив в организм, алкоголь немедленно расщепляется на полезные фракции. Система фильтров, умник. Я теперь могу цистерну спирта выдуть, и всё мне будет нипочем. Молчишь?
