Почему я, молодая энергичная женщина, веду дом будто из-под палки? Всегда довольствовалась ответом, лежащим на поверхности: потому что муж меня бьет, я его ненавижу, и мне противно за ним ухаживать. Но недавно в голову пришла одна неприятная мысль: а не потому ли, что своим ремеслом я овладевала в институте, а домоводству меня учила мама? Сначала я отогнала эту идею как абсурдную, а потом… В жизни я получила два навыка, один люблю, второй ненавижу. Да, домоводство – скучное и не очень интеллектуальное поприще, с эфемерными результатами труда, но то же самое с небольшой натяжкой можно сказать и о моей профессии. Там результаты тоже не на века. Если бы я одинаково не любила оба занятия, то ясно, что беда во мне. А так…
Неужели мама привила мне стойкое отвращение к домашнему хозяйству? Нет, я ни в коем случае не хочу сказать, будто мое обучение проходило в стиле Ваньки Жукова. Никто не бил меня селедкой по лицу, повторюсь, о физическом наказании в моей семье не было и речи. Меня даже в угол никогда не ставили! В нашей семье вообще не применяли штрафных санкций вроде лишить сладкого или карманных денег. С другой стороны, не было и премий за хорошую учебу или значительную помощь по дому. Все воспитание шло в вербальной форме. И, боже мой, как же я боялась предъявлять маме результаты своего труда! В сто, нет, в тысячу раз больше, чем когда сдавала преподавателям экзамены и рефераты! За реферат я получала только оценку реферата, а от мамы – оценку самой себя. Как я старалась, чтоб не услышать приговор: неряха и лентяйка! И как это отравляло процесс… Я научилась виртуозно мыть посуду, но надраивала кастрюли с горьким чувством самозванки – в глубине души я знала, что ужасная неряха и только притворяюсь аккуратной девочкой.
Не хочется верить, но не отсюда ли растут корни? Или я, тяготясь своей судьбой, просто ищу виноватых?
<p>Глава седьмая</p>Нейман крутил суши, напевая старый хит Валерия Меладзе. На подоконнике стоял ноутбук с включенным Интернетом, рядом восседал товарищ адмирал, пристально глядя на аппетитные ломтики форели. Время от времени он осторожно протягивал лапку, делая те загребающе-похлопывающие жесты, на которые способны только коты.
– Обернитесь, обернитесь, – фальшиво выводил Владимир Валентинович, – и пройдите сквозь меня красной нитью… Товарищ адмирал, отставить рыбу!
«Ага, сейчас!» – иначе истолковать выражение кошачьей морды было невозможно. Кот коротко мявкнул: немедленно дать мне кусочек! Пасторскую личину он временно отбросил. Рыба – вопрос слишком серьезный, чтобы полагаться на совесть хозяина.
– Ага, сейчас! – сказал Нейман на человеческом языке.
«Обсуждать приказы старших по званию?»
– Ладно, держи…
Нельсон с достоинством обнюхал поданный кусочек и съел его, выдержав театральную паузу. В глазах вновь засветилась мягкая укоризна: надеюсь, ты понимаешь, что я пошел на это только ради тебя?
– Ну ты и фарисей! – восхитился Нейман.
