— Ты сумасшедшая, — порой говорил ей Альен — с непонятной смесью серьёзности и горького смеха. Тааль всегда ставили в ступор эти неисчислимые полутона: в речи майтэ они невозможны, как любая ложь. — Даже больше, чем я.
— Это плохо? — спрашивала она, ожидая своего приговора. Он долго молчал, а потом просто по-своему поводил плечом или отвечал:
— Это странно. Я не могу привыкнуть.
Но он снова лгал — люди, видимо, делают это совершенно бездумно, как дышат. Он быстро привык, если вообще нуждался в том, чтобы привыкать. Он принимал всё как должное, разве что с лёгким недоумением — каждую из тысяч жизней, что Тааль приносила к его ногам.
…Однажды они сидели над озером, где обычно плавали русалки в компании рыбок и чёрных лебедей. Многоимённая тауриллиан в чёрном куда-то удалилась, а Ривэн ужинал в обществе Поэта и красавицы Тиль. Это было на руку им обоим. Ветви старой плакучей ивы купались в воде, красно-лиловой от отражённого заката. Тааль радовалась шансу вырваться из золотых стен Эанвалле: там ей не хватало воздуха.
Сверяясь со схемами из свитка, она расставляла для Альена костяные значки на тонкой вощёной табличке; исходя из его объяснений, он должен был подобрать нужную пентаграмму для обряда Уз Альвеох, чтобы прервать его безопасно для них обоих.
— У тебя такое серьёзное лицо, когда ты делаешь это, — сказал Альен, бросив в воду плоский камешек. Послышался плеск, и на усыпанный мелкой галькой берег выбралась толстая неповоротливая лягушка. — Можно подумать, что это уже обряд.
— А это и есть обряд, — ответила Тааль, в который раз с тоской чувствуя, что говорят они всегда не о том. Вечно оставалось что-то безумно важное, самое главное — а они оба бежали от этого. Не страх, не стыд, не равнодушие — нечто иное, неназываемое, удерживало в рамках пустых намекающих фраз. — Всё, что происходит. Разве нет?
— Может быть, — помедлив, ответил Альен; тень от ресниц легла ему на щёки, и тонкие морщинки собрались в углу глаза. Тааль хотела коснуться его виска, но остановила начавшую подниматься руку.
— Ты устал.
— Да, — он чуть прогнулся в спине, а потом внезапным, кошачьим движением улёгся головой ей на колени. Тааль вздрогнула и осторожно отложила табличку: она уже знала, что бесполезно работать в этой всевластной слабости, когда даже собственное имя кажется бессмысленным набором звуков. — О чём ты думаешь?
Тени плясали по лицу Альена, по суставам длинных светло-бронзовых пальцев, по вальяжно подогнутой ноге. Мучительно было всматриваться в каждую его чёрточку, мучительно — чувствовать его тёплую тяжесть и позвонки шеи под тонкой тканью. Тааль сглотнула сухое першение, пытаясь пережить эту проклятую, лишающую сил истому в животе.
— О том, что ты скоро уйдёшь.
Он тихо рассмеялся.
— Я обычно думаю об этом, когда происходит что-то неприятное. Мол, скоро ведь оно кончится, можно и дотерпеть.
— Я тоже. Но это другое, — она умолкла, не зная, как объяснить ему, и боясь показаться глупой.
Как объяснить, что умоляешь каждое мгновение чуть-чуть задержаться — и вместе с тем чувствуешь, как время прошивает тебя, с тупой злобой великана крошит в горсти… Они оба не бессмертны. Хоть что-то сближает их в бездне сводящих с ума различий.
— Я понял… Но ведь я приду снова. Тебе не нужно так бояться.
— Кто знает, — выдохнула Тааль, губами едва касаясь горячей кожи его лба. — Кто знает, господин мой.
Альен зажмурился.
— Я же просил не звать меня так, — прошептал он, но без раздражения или досады; наоборот, Тааль уловила те самые гортанные нотки, которые слышала в своих снах. — Ты поклоняешься мне как богу. Так нельзя.
Нельзя, тут не поспоришь… Но не поспоришь и с тем, что всю жизнь он искал именно такого поклонения, что жаждал его. Может, эта жажда и погнала его за океан. Тааль могла считывать её так же легко, как направление ветра по узору облаков.
Хаос в Альене желал этого — и, чтобы угодить ему, Тааль бросалась во грех, отказываясь от свободы, данной по праву рождения. Отказываясь от крыльев.
— Но ты не запрещал мне, господин мой, — осмелилась сказать она, дрожа, с наслаждением купаясь в собственном рабстве. — И тебе нравится.
— Мне нравится, — эхом не то сказал, не то простонал он, и приподнялся навстречу.
…У берега озеро было усыпано белыми, ослепительно-белыми кувшинками с желтизной в чашечках. Ночью кувшинки закрывались, чтобы дожидаться нового восхода.
Утром Тааль подозвала к себе тауриллиан по имени Сен-Ти-Йи.
— Повелителя Хаоса не будет три дня, Тааль-Шийи, — прохладно сообщила она; Тааль не поднимала головы, боясь заглянуть в нечеловечески прекрасное лицо с тремя глазами. — Он просил передать это тебе и Ривэну, дабы вы не искали его и не тревожились.
Тааль застыла, сама не своя от горечи и обиды. Альен даже не посчитал нужным предупредить её сам? Если знал, то почему не сказал вчера?…
— А… А где он, бессмертная?
Сен-Ти-Йи улыбнулась. Тааль заметила, что к одному из её чёрных рожек лентой игриво привязана кувшинка.
— Улетел в Молчаливый Город на драконице Андаивиль. Мы давно обещали ему встречу с одним старым другом… Ты, кажется, знакома с мастером Фаэнто?
