– Разумеется! Может быть, пару раз мне доводилось заплутать – Ашк-лан ведь такой большой, в нем столько разных зданий и проходов… но я никогда бы по своей воле не нарушил приказ нашего достопочтенного настоятеля!
– И когда тебе доводилось заплутать, ты не заметил ничего необычного?
– Не-а, – отозвался тот, разочарованно тряхнув головой. – Если уж Алтафу с Нином не удается выследить эту Кентову тварюгу, то у меня вообще нет шансов… Но я все же подумал – иногда ведь просто везет, да?
– А иногда не везет, – мрачно отозвался Каден, вспоминая разодранную тушу, сочащуюся кровью. – Акйил, мы ведь не знаем, что это за тварь. Будь осторожен, прошу тебя.
На следующий вечер Тан вернулся в гончарню. Каден бросил работу и выжидающе поднял голову, надеясь вычитать на суровом лице умиала какие-нибудь сведения о том, что происходит снаружи. Он не сомневался – Тан знает больше, чем другие монахи. Однако вытащить из него эти знания было невозможной задачей. Внезапное появление жестоко растерзанных трупов, кажется, производило на него не большее впечатление, чем находка в горах новой полянки с колокольчиками. Он закрыл за собой дверь и критическим взглядом осмотрел полтора десятка горшков, вылепленных и обожженных учеником.
– Ну как? Есть какой-нибудь прогресс? – спросил Каден, выждав продолжительную паузу.
– Прогресс.
Тан произнес это слово так, словно впервые его слышал.
– Ну да. Нашли вы того, кто убивал коз?
Тан постучал ногтем по краешку одного из горшков, потом провел подушечкой пальца изнутри.
– А это было бы прогрессом? – спросил он, не поднимая глаз от горшка.
Подавив вздох, Каден сделал над собой усилие, успокоил дыхание и заставил сердце колотиться не так сильно. Если Тан собирался говорить загадками, Каден не хотел поддаваться искушению и начать его донимать, словно какой-нибудь лупоглазый новичок. Его умиал прошествовал к следующему горшку, побарабанил по ободку костяшками пальцев, потер одно место на поверхности, показавшееся ему неидеальным.
– А как насчет тебя? – спросил наконец Тан, после того как осмотрел половину горшков. – У тебя есть какой-нибудь прогресс?
Каден колебался, пытаясь обнаружить скрытый в вопросе подводный камень.
– Ну, я сделал вот это, – настороженно отозвался он, махнув рукой в сторону молчаливого ряда посуды.
Тан кивнул.
– Это точно.
Он поднял один из сосудов и понюхал его внутри.
– Из чего это сделано?
Каден с трудом сдержал улыбку. Если умиал собирался поймать его на вопросах о глине, его ждало жестокое разочарование. Каден знал все разновидности местной речной глины лучше, чем любой другой ученик в монастыре.
– Здесь – черный ил, смешанный с красной прибрежной глиной в пропорции один к трем.
– А еще?
– Еще немного смолы, чтобы придать ему нужный оттенок.
Монах перешел к следующему горшку.
– Как насчет этого?
– Белая глина с мелководья, – с готовностью отозвался Каден. – Среднезернистая.
«Если ты пройдешь это испытание, – сказал он себе, – возможно, тебе еще удастся увидеть солнце до наступления зимы».
Тан прошелся вдоль всего ряда горшков, останавливаясь напротив каждого и каждый раз задавая одни и те же вопросы: «Из чего он сделан? А что в нем есть еще?» В конце ряда он повернулся к Кадену, впервые посмотрев ему в лицо, и покачал головой.
– Нет, ты не добился никакого прогресса.
Каден уставился на него. Он был уверен, что не допустил ни одной ошибки.
– Ты знаешь, зачем я послал тебя сюда?
– Чтобы делать горшки.
– Делать горшки тебя мог бы научить любой гончар.
Каден помедлил в нерешительности. Тан мог отхлестать его за глупость, но порка, которую он получил бы за попытку блефовать, была бы еще хуже.
– Я не знаю, зачем вы послали меня сюда.
– Выскажи предположение.
– Чтобы я не мог сбежать в горы?
Взгляд монаха стал жестким.
– Приказ Шьял Нина тебя недостаточно удерживает?
Каден вспомнил свой разговор с Акйилом и заставил себя сделать неподвижное лицо. Большинство хинских умиалов могли учуять обман или умолчание не хуже, чем гончая чует лису. Сам Каден не сделал и шага за пределы гончарни, однако ему совсем не хотелось подвести своего друга под тяжкое наказание.
– «Послушание – нож, разрезающий узы несвободы», – ответил он, цитируя начало древнего хинского высказывания.
Тан молча смотрел на него непроницаемым взглядом.
– Продолжай, – велел он наконец, выдержав паузу.
Кадена не заставляли повторять это с тех пор, как он стал послушником, однако слова пришли к нему с легкостью:
Произнеся последние слова, он внезапно осознал свою ошибку.
– Пустота! – тихо проговорил он, указывая на ряд молчаливых горшков. – Когда ты спрашивал меня, из чего они сделаны, я должен был ответить «из пустоты»!
Тан угрюмо покачал головой.
