Красная рубаха доходила палачу до колен. Сапоги гармошкой. Лакированные голенища как-то особенно сверкали на солнце, и это запоминалось надолго. Прихрамывая на правую ногу — колол гвоздь в сапоге, — палач свирепо оглядывался на молчаливо бредущих осужденных, словно это они шили ему сапоги.
Закованные в цепи крестьяне шли гуськом. Впереди — Сандро Хубулури, высокий, широкоплечий, двойной вязки мужик. Дубленый тулуп из белой овчины ладно обтягивал его могучие плечи. Широкие черные шаровары были забраны в пестрые шерстяные носки.
В прошлом году Хубулури, на свою беду, опередил в скачках у Рокского замка князя Мачабели. Как Мачабели ни гикал, как ни молил своего прославленного скакуна, но туго перевязанный хвост коня Хубулури неотступно маячил перед глазами надменного князя.
И князь отомстил: на другой же день увез и обесчестил невесту Хубулури.
Хубулури и его побратим Тате Джиошвили узнали об этом в поле. Они бросили соху, пристрелили подлого князя и ушли в лес.
Урядники трех волостей кинулись за ними в погоню. Оцепили все пути и перепутья, так что казалось — внизу змея не проползет, вверху птица не пролетит. Но беглецы были неуловимы, как молния.
Раздосадованный уездный начальник вспомнил много раз испытанную уловку: обесчещенную девушку он посадил под замок. Он был уверен, что рыцарскому отношению здешних крестьян к женщинам не изменит и Хубулури.
И он не ошибся.
Хубулури сдался, чтобы выручить из темницы невесту…
Сейчас он шагал легко, как будто не касался земли. Упрямый лоб, широкие и крепкие, как булыжник, скулы говорили о несокрушимой воле.
Спокойно, размеренно отсчитывал он последние шаги своей неудавшейся жизни.
На плоских крышах сидели девушки. Заметив, как они сокрушенно качали головами и шептались, Хубулури повеселел. Тряхнул лохматой головой в сторону виселицы и крикнул:
— Девушки, красотки ненаглядные, иду «лекури» танцевать! Может, спляшем вместе?
— Горе твоей матери! — крикнула одна из девушек.
— Почему, красотка моя, почему? Твоей матери горе, что теряет такого зятя! — ответил Хубулури, и на его спокойном лице дрогнула улыбка.
Потом он обернулся к какому-то барышнику с красной бычьей шеей. Тот стоял на козлах дрожек, заложив за серебряный пояс большие пальцы в кольцах.
— Пиран-джан! — нараспев протянул Хубулури. — Помирай скорей. Встретимся там — все сразу оплачу: и долг, и проценты.
Купец сперва растерялся, но быстро нашелся и прохрипел пропитой глоткой:
— Не беспокойся, Сандро-джан, встретишь там отца моего, ему передай!
— Ва, сукин сын, какой ты добрый стал! — засмеялся Хубулури тихим, недобрым смехом.
Он удивился так искренне, что даже мрачно молчавшие крестьяне заулыбались.
Еще что-то хотел сказать Хубулури, но конвойный поднес приклад к самой его груди. Злобно шевельнув твердыми, сухими губами, Хубулури замолчал.
Только у самой площади Хубулури стало не по себе. Он вдруг начал беспокойно шарить глазами по толпе, по рядам безучастно стоявших солдат. Кого искали его глаза, кому он хотел подарить свой последний взгляд?
За Хубулури шел Тате Джиошвили, тоже когда-то крепкий, как аробная ось, мужик. Но бессонные ночи сломили его. Глаза ввалились, он так похудел, что его плечи уже не могли расправить шинели. Тате был обут в дырявые лапти, там, где он ступал, оставались клочки сена.
Поникнув рыжей головой, он подтягивал кандалы, чтобы они не очень звенели. В нем чувствовалось холодное спокойствие отчаяния.
Увидев народ, Джиошвили взял себя в руки. Но сил хватило ненадолго. Он снова поник головой и продолжал идти разбитой походкой. На улице не сказал ни слова. Только раз, когда Хубулури переговаривался с девушками, он поднял голову, и на его бескровном, как бубен, лице скользнула скупая улыбка.
Третий… Откуда он взялся?! Во вчерашних газетах оповещалось, что в Гори публично повесят двух «разбойников» и плотникам было заказано приготовить две виселицы.
Что же изменилось со вчерашнего дня?
…Слишком много крестьян уходило в леса. Первыми уходили те, у кого раньше других потухал очаг. Чистили берданки, ожидали, когда деревья оденутся листвой. Чтобы припугнуть непокорных, уездный начальник воздвиг в Гори черные, как головешки, виселицы.
Воздвиг виселицы, а рядом поставил «ангела милосердия». Это для того, чтобы крестьяне не стискивали молча в карманах кулаки, когда станут вешать их земляков. А что будет именно так, об этом хорошо было осведомлено начальство. И вот вчера ночью уездный начальник свиделся с сидевшим в одиночке матерым грабителем Хасишвили. Обещал расковать его и облегчить тюремный режим, если он не поленится завтра в полдень прогуляться от тюрьмы до виселицы.
— А там царскую депешу прочтем, что тебе помилование пришло, и сейчас же обратно в тюрьму водворим. Ни один волос не упадет с твоей головы, — убеждал уездный начальник не на шутку струсившего бандита.
Одиночная камера узка и темна, как могила. Поэтому, вздохнув, Хасишвили пошел на сделку. На площадь срочно отвезли еще одну арбу лесного материала.
И сейчас босой арестант лихо звенит кандалами, словно молодой гусар шпорами на параде.
